— Это… это откуда? — сипло, потеряв весь свой хозяйский апломб, вымолвил он. — Сам княжеский чекан… Чистое серебро! Ты где его взяла, Ксюшка? Украла?! У барыни из сундука утащила?!
— За языком следи, староста, — отрезала я, уперев руки в бока. — Я тебе уже говорила — за напраслину и перед общиной, и перед уездным судьёй ответить придётся. Серебро это мне сам купец третьей гильдии Савелий Фомин отдал. За мою работу. За узорный плед, что я своими руками соткала. Он сейчас как раз на его конях в губернский город уезжает. Хочешь проверить — садись в свои сани да догоняй Фомина на тракте, спроси у него лично, откуда у Митриевой дочки монета.
Еремей сглотнул. Имя Фомина подействовало на него как ушат ледяной воды. Спорить с купцом третьей гильдии, у которого половина уездного начальства в друзьях ходила, староста Глуховки не посмел бы никогда в жизни.
— Ну так что, Еремей Никитич? — я постучала пальцем по оставшимся на столе монетам. — Два мешка жита и полмешка ячменя по осени стоили один рубль и две гривны серебром. Забирай свой долг. Да ещё сверху тебе за корову нашу тощую, что ты летом увёз, вычет сделай.
Староста сердито засопел, вытащил из-за уха гусиное перо, макнул его в чернильницу и принялся размашисто писать в волостной книге, скрипя по бумаге с такой злостью, будто резал доску ножом.
— Записал… — буркнул он, не поднимая глаз. — Митриев долг закрыт полностью. Расписка твоя. Забирай сдачу.
Он швырнул мне мелкие медные монеты, которые причитались со сдачи с трёх рублей, и две серебряные монеты обратно. Я аккуратно сгребла их в ладонь, проверила запись в книге — всё было чётко, чернилами выведено: «Долг снят, претензий община не имеет».
— Вот и ладно, — я спрятала монеты и расписку обратно в карман свитки. — Больше к моей избе не подходи, Еремей. И про Ульку забудь раз и навсегда. Дорогу к нашему двору ты потерял.
Я развернулась и, не дожидаясь ответа, вышла из волостной избы, громко хлопнув дверью. На улице морозный воздух показался мне удивительно лёгким и чистым. Самая страшная петля была снята. Мы отстояли свой дом и свою семью. Теперь можно было возвращаться в тёплую избу, где меня ждали мама и маленькая Уля, и где на сосновой раме уже ждало сырьё для новых, ещё более красивых вещей.
Глава 16. Синяя саржа и новые чертежи
Домой я шла не просто ходко — я едва не бежала. За спиной не было тяжёлой ноши, в кармане грело душу оставшееся серебро с медной сдачей, а на дне души пела и ликовала взрослая, битая жизнью женщина. Мы вырвали Ульку из кабалы. Мы отстояли избу. Обычная овечья шерсть и четыре сосновые плахи с гвоздями оказались сильнее кулацкой спеси.
Едва я трижды, как и уговаривались, постучала в косяк двери, засов внутри избы мгновенно заскрипел. Дверь распахнулась. На пороге стояла бледная, запыхавшаяся мама Василиса, а из-за её юбки испуганно зыркала Уля.
— Ксюша! Живая! — выдохнула мама, хватаясь за сердце. — Господи, слава Тебе... Вся изревелась я, пока тебя ждала. Ну что? Видела Прохора? Не обидел ли?
Я молча шагнула в тепло избы, плотно притянула за собой дверь и загнала засов на место. Скинула мокрый от летящего снега платок.
— Никто меня не обидел, мама, — я перевела дух, чувствуя, как лицо обдало живым, густым печным жаром. Наш дубовый верстак всё ещё надёжно держал угли. — Прохор плед оценил. Да только не он его купил. Сам купец Фомин из уезда на конях проезжал. Взял для жены в сани.
Я запустила руку в карман свитки, вытащила блестящий серебряный рубль, ворох медных монет и аккуратно сложенную волостную расписку с чернильной печатью. Положила всё это богатство прямо на центр чисто выметенного деревянного стола.
— Еремею долг за зерно отдан, — спокойно произнесла я. — Вот расписка из волостной книги. Долг батюшки закрыт полностью, община к нам претензий больше не имеет. Никто Ульку в город не заберёт. Мы свободны, мама.
Василиса уставилась на серебряный кругляк, потом на бумагу с чернилами. Её губы беззвучно зашевелились, она медленно опустилась на лавку и вдруг, закрыв лицо руками, тихо, навзрыд заплакала. Но это были не те страшные слёзы обречённости, что я видела в первые дни. Это выходил многомесячный, въевшийся в кости страх нищеты.
Уля подбежала к столу, потрогала пальчиком серебро, а потом с писком бросилась ко мне, обнимая за колени.
— Ксюш, ты волшебница? Да? Как в сказках батюшка сказывал?
— Нет, ушастик, я не волшебница, — я присела, обняла её и поцеловала в тёплый лоб. — Я просто работать умею. И тебя научу, когда подрастёшь. Мама, ну полно тебе плакать. Радоваться надо. Хлеб у нас есть, крупа есть, долгов больше нет. Давай-ка лучше дело делать. Зима-то не кончилась.