Мама утерла слёзы краем старого платка, подняла голову и робко улыбнулась. В её глазах впервые появилась твёрдая, взрослая осмысленность. Она встала, подошла к углу, где лежал принесённый Тихоном рулон синей саржи, и бережно провела по нему рукой.
— Ткань-то какая... Господи. Плотная, добротная. Ксюша, это ж холст господский, на нём ни единой узелинки нет. Давай я вам с Улькой к праздникам сарафаны новые скрою? Руки-то у меня уже не дрожат, тепло печное да лепёшки твои силу вернули. Из старого отцовского кафтана я Уле рубаху перешью, а из этого — обновы сделаем. Будете как купеческие дочки ходить.
— Скрои, матушка, скрои, — улыбнулась я. — Нам теперь перед людьми стыдиться нечего. Но и про дело забывать нельзя.
Я подошла к нашей сосновой раме. Она стояла пустая, с торчащими рядами ржавых гвоздей, словно ждала новой работы. Мой взрослый разум уже крутил новые чертежи и схемы. Первые два пледа показали — вещь идёт на ура. Носить её в кабак к Прохору каждый раз — глупо и опасно. Волки в малиннике второй раз могут и не испугаться ножа. Надо расширять дело, но так, чтобы секрет не ушёл из избы.
В отцовском ларе оставалось шерсти ещё на два-три больших пледа. Но вся она была грязной, бурой и жёсткой. Белая шерсть молодой ярочки закончилась.
«Значит, нужно новое сырьё», — размышляла я, меряя шагами избу.
Бабы в деревне уже наверняка видели, сколько добра привёз Тихон после первого пледа. Видели муку, крупу и новую ткань. Зависть по деревне разносится быстрее зимнего ветра. Сами они такую вещь не повторят, но обязательно захотят узнать секрет.
Я повернулась к матери:
— Мама, а у вдовы Аксиньи овцы есть?
— Есть, дочка, — удивлённо ответила Василиса. — Две старые овцы да барашек весенний. Шерсти хватает, только возиться ей с ней некогда. А что?
— А то, что завтра я к ней пойду. Секрет наш из избы не выйдет. Но шерсть её нам пригодится. Пусть приносит. За чистую шерсть и помощь по хозяйству будем платить мукой. Всем польза.
Мама задумчиво кивнула.
Я подошла к верстаку, нашла уголёк и прямо на гладкой боковине лавки начала чертить новую схему. Маленькая Уля тут же пристроилась рядом.
На этот раз я рисовала не большую раму для пледа, а маленький квадрат.
— Видишь? — показала я сестре. — Если сделать раму меньше, получится не плед.
— А что?
— Подушка. Или тёплая сидушка для саней.
Уля восторженно ахнула.
Я продолжила рисовать. Маленькие изделия можно делать быстрее. На них уходит меньше шерсти. Их легче носить и продавать. Один большой плед приносит много денег, но требует неделю работы. А десяток маленьких вещей можно сбыть ямщикам и проезжим купцам прямо на тракте.
Впервые за всё время после переселения в это тело я почувствовала не просто облегчение.
Я почувствовала будущее.
За окном завывала метель, мороз затягивал стекло новыми ледяными цветами, но теперь наша изба больше не была ловушкой для обречённых сирот. Она становилась мастерской.
И это было только начало.
Глава 17. Расширение дела
Утренний мороз заставил избу поскрипывать. Бревенчатые стены, остывая с углов, издавали глухие, натужные звуки. Но внутри, у самой печи, было по-прежнему хорошо и сухо. Дубовые остатки верстака прогорели, оставив после себя гору серого пепла, в которой всё ещё прятался плотный, ровный жар. На столе в глиняной крынке томилась свежая ячневая каша. Её густой, зерновой запах смешивался с ароматом новой синей саржи — мама Василиса, накинув на плечи старый платок, уже вовсю резала ткань костяными ножницами, сверяясь со старым отцовским деревянным аршином.
Я опустилась на лавку рядом с Улей. Моё семнадцатилетнее тело Ксении потихоньку привыкало к нагрузкам. Лопнувшие на ладонях мозоли подсохли, затянулись молодой кожей, а суставы больше не выкручивало от каждого движения.
— Ксюш, смородиновый лист в чай заварить? — тихонько спросила Уля, подвигая ко мне деревянную миску с кашей.
— Завари, ушастик, — я ласково потрепала её по голове. — И собирайся. Поедим — и во двор. Работы сегодня много.
Взрослый разум Анны внутри меня работал как часы. Две недели, что дал нам староста Еремей, больше не пугали. Мы закрыли долг. Но оставаться просто сытыми сиротами в глухой деревне было нельзя. Зима только начиналась. Впереди были самые лютые февральские метели, когда волки подходят к самым плетням, а припасы в закромах тают. Нам нужна была подушка безопасности — и продовольственная, и денежная.