Поев, мы с Улей накинули свитки и вышли на крыльцо. Мелкий снег прекратился. Деревню сковало чистым, звенящим холодом. Небо над Глуховкой стояло высокое, прозрачно-синее, а из дымоходов струился ровный, вертикальный дым.
Я дошла до сарая отца. Верстак теперь стоял сиротливо, лишившись своей главной верхней дубовой доски и трёх ящиков. Но под его основанием, в густой соломе, я приметила плоскую корзину, в которой покойный Митрий хранил обрезки тонких липовых и берёзовых реек. Они были сухими, легкими и гладкими — отец обстругивал их для починки тележных спиц и внутренних бортов.
— Уля, вытаскивай рейки на свет, — скомандовала я.
Сама я взяла отцовскую ручную пилу-ножовку. Металл заржавел на конце, но зубья были разведены на совесть. Я примерила рейку по лавке. Метр на метр — это большой плед, на него уходит уйма времени. А вот сорок сантиметров — идеальный размер для сидушки.
Вжик. Вжик. Вжик, — весело запела пила в моих руках. Сухая липа поддавалась легко, сыпля на снег ароматные, желтоватые опилки.
Я пилила споро, отмеряя каждый кусок на глаз, но с точностью советского складского работника. Через час у моих ног лежало шестнадцать ровных, одинаковых брусочков. Из них можно было собрать ровно четыре маленькие рамы.
Сбивать их тяжелыми гвоздями, как большую сосновую плаху, я не стала. Липовые рейки были тонкими, от толстого гвоздя они могли просто лопнуть вдоль волокон. И тут я вспомнила, как в своём прежнем мире видела старинные рамки для ульев. Я взяла отцовский нож, аккуратно вырезала на концах каждого брусочка пазы — «вполдерева», чтобы они плотно входили друг в друга.
Уля заворожённо смотрела, как из четырех палочек получается аккуратный, легкий деревянный квадрат.
— Ксюша, они как игрушечные! — Уля захлопала в ладоши. — А гвоздики куда?
— А вот гвоздики мы сейчас бить будем. Только маленькие, — я достала из отцовского ящика жестянку с мелкими сапожными гвоздями. Их отец использовал, когда подбивал кожаную упряжь.
Мы занесли заготовки в избу. У печи было тепло. Я садилась на табурет, клала раму на колени и аккуратно, маленьким молоточком вбивала гвоздики по периметру. Расстояние делала меньше — не два сантиметра, а всего один. Для маленькой сидушки нужна была более густая, плотная вязка, чтобы помпоны получились крохотными, как пушистые бусины.
К полудню на столе выстроились четыре новеньких, чистых лума. Они пахли сухим деревом и липовым медом.
В этот момент в избу без стука, робко приоткрыв дверь, заглянула вдова Аксинья. Она куталась в старый, линялый платок, из-под которого виднелся её покрасневший от мороза нос. В руках она прижимала к груди тугой холщовый узелок.
— Ксюша… Василиса… Здравствуйте, — тихо, озираясь на мешки с мукой, проговорила вдова. — Я вот… Ксюш, ты вчера сказывала, шерсть принести можно? У меня тут… от весеннего барашка. Чистая, сухая, я её летом в речке мыла, да только не чесала еще. Возьмешь в работу? Девочкам моим хоть на полушалки какие…
Я поднялась с табурета, отложив молоток.
— Проходи, Аксинья, садись к печи. Узелок давай сюда, посмотрим.
Я развязала холст. Шерсть внутри действительно была неплохой — мягкой, длинной и почти чистой.
— Шерсть хорошая, — заключила я. — Уговор помнишь? Две охапки твои — одна моя за работу, из второй тебе вещь сделаю. Но учить ремеслу не стану. Коли согласна — оставляй узел. Да вот еще что…
Я подошла к мешку с ржаной мукой и зачерпнула деревянной чашей полную горку.
— Шерсть твоя нечесаная. Забирай её назад, вычеши до блеска, чтобы ни одной соринки не осталось, и скрути вот такие жгуты ровницы. Сделаешь хорошо — получишь эту чашу муки сверху.
Аксинья уставилась на муку, словно на сокровище.
— Согласна! Всё сделаю! К вечеру принесу!
Она схватила чашу и свой узелок, поклонилась и поспешно ушла.
Мама Василиса покачала головой.
— Ну и ушлая ты стала, Ксюха… Баб деревенских за муку работать заставила. Они ж теперь тебе всю шерсть в волости перечешут.
— Пусть чешут, мама, — ответила я, привязывая первую нить к новому станку. — Им еда, нам сырье и свободное время. К вечеру Аксинья принесет готовую ровницу. И мы начнем ткать теплые сидушки для ямщиков. Скоро на тракте начнется настоящий торг.
Глава 18. Ночной дым и крестьянская злость
Зависть в глухой деревне — штука страшная, ползучая. Она не бросается в глаза сразу, а копится по углам, шепчется по чужим избам, зреет, как нарыв. Пока Аксинья и ещё две молодые солдатки, у которых мужья пропали на государевой службе, споро катали для меня ровницу за чашки ржаной муки, остальная Глуховка исходила желчью.