Маленькие станки сорок на сорок сантиметров оказались невероятно удобными. Натягивать на них шерсть было одно удовольствие — тонкие сапожные гвоздики стояли часто, через один сантиметр, удерживая пушистую ровницу намертво. Ткать маленькую сидушку было куда быстрее, чем огромный плед: пальцы мелькали между гвоздями, затягивая крохотные, плотные узелки. Уля уже наловчилась и своими тонкими пальчиками споро перевязывала пересечения нитей.
К вечеру, когда за окном завыла очередная метель, все четыре сидушки были сотканы и разрезаны. Они вышли удивительными. Маленькие, толстые, похожие на пышные, меховые подушечки из серого и бурого бараньего пуха. Из-за частой вязки помпоны сидели так плотно друг к другу, что полотно казалось цельным куском дорогого зверя. Стоило сесть на такую подушечку, как она тут же принимала форму тела и начинала греть, словно живая.
— Ксюша, они такие мягкие, как живые крольчата! — смеялась Уля, прижимая одну сидушку к щеке.
— Это не крольчата, ушастик. Это наш завтрашний торг, — я аккуратно уложила все четыре подушечки в чистый холщовый мешок.
На следующий день я снова отправилась на уездный тракт. Мороз стоял лютый, но три воза березовых дров дома грели маму и сестру, так что на душе у меня было спокойно. До постоялого двора Прохора я дошла быстро — лесная тропа после суда над Силантием была чистой, и волки больше не рисковали переходить мне дорогу.
Кабак встретил меня привычным шумом и теплом. Прохор Савельич, заметив меня на пороге, сразу расплылся в улыбке и поманил пальцем за стойку:
— О, Митриевна пришла! Ну здорово, зубастая. С чем пожаловала? Неужто еще одно солнце соткала? Так Фомин-то уехал, богатых купцов сегодня в зале почитай что и нет.
— Я не к купцам, Савельич, — я опустила мешок на стойку и достала одну пушистую серую сидушку. — Я к ямщикам твоим пришла. Посмотри вещь.
Прохор взял подушечку в руки, пожмякал её своими широкими пальцами, и его усы удивленно поползли вверх:
— Ишь ты… Маленькая какая. Мягкая, густая. И куда её?
— А туда, Савельич. Ямщик твой на козлах по одиннадцать часов в день сидит? Сидит. Задница у него на ледяной доске синеет от стужи? Синеет. А ну-ка, позови Степку-кучера, пусть примерит. Коли не понравится — я вещь заберу и слова больше не скажу.
Кабатчик ухмыльнулся и крикнул в глубину зала, где у печи грелись трое извозчиков в тяжелых армяках:
— Степка! А ну поди сюда, девка тебе сидушку царскую принесла!
Большой, чернобородый ямщик Степан нехотно подошел к стойке, недоверчиво разглядывая пушистый серый квадрат.
— Чего за тряпка? На кой она мне?
— Ты не гляди, Степа, ты сядь, — спокойно сказала я, пододвигая к нему жесткую деревянную табуретку и укладывая на нее помпонную подушечку. — Сядь прямо в своем армяке.
Мужик хмыкнул, пристроился на табурет и вдруг замер. Его заросшее лицо медленно вытянулось от удивления. Сидушка мгновенно промялась под его тяжелым весом, окутав теплом, словно под ним была не деревянная сижка, а жарко натопленная печь.
— Ож-жиг… — выдохнул Степан, поежившись. — Ну и ну… Мужики, а ну гляньте! Она ж греет сразу! Словно угли под штаны подложили, да только не жжет, а ласково так… Савельич, да я на такой подухе до самой столицы в один присест долечу и седалище не отморожу! Девка, сколько просишь? Половину полушки дам!
— Полушку себе оставь на табак, Степан, — я оперлась руками о стойку, глядя на него строго и деловито. — За такую работу — гривенник серебром. Или мешок овса для коней. Работа честная, ручная, спина на козлах болеть не будет.
Ямщики у печи вмиг зашумели, обступив Степана. Через десять минут торга у меня в кармане весело зазвенели три новеньких серебряных гривенника, а Прохор пообещал к вечеру выписать со своего амбара полмешка хорошего сухого овса — четвертую сидушку забрал молодой парень-почтарь, которому предстояло скакать в ночь по уездному тракту.
Я уже собиралась уходить, довольная первым быстрым доходом, как дверь кабака с грохотом распахнулась. В зал, поднимая клубы морозного пара, вошел человек в богатом суконном кафтане с серебряными пуговицами. В руках он держал тяжелую нагайку.
— Хозяин! Где тут Прохор? — зычно крикнул вошедший. — Приказ от управляющего графским имением барона фон Клота! Живо коней под карету и... где девка, что ковры из помпонов вяжет? Барон её к себе в усадьбу требует!
Весь кабак вмиг притих, а я медленно повернулась к вошедшему приказчику, чувствуя, как внутри снова включается холодный расчет взрослой Анны. Большой мир пришел за моим ремеслом.