— Поверят, — отрезала я. — Потому что терять мне нечего. А вам есть что терять.
В этот момент из-за моей спины послышался шорох. Я испугалась, что Уля вылезла, но это была не она. С печи, кутаясь в мой новый, огромный помпонный плед, медленно слезала мама. Её лицо всё еще было бледным, но глаза горели осмысленно. Невиданное одеяло, пушистое, состоящее из сотен серых меховых шариков, шлейфом тянулось за ней, дыша теплом.
Еремей и Гришка уставились на маму. Точнее, на то, во что она была укутана.
— Василиса?.. — вырвалось у старосты. — Ты ж при смерти была… А это… это что на тебе? Соболя? Куньи шкуры? Откуда?!
Мама, придерживая плед у груди, посмотрела на старосту с тихим достоинством. Тепло пледа согрело её лёгкие, и она ответила без кашля, твердо: — Дочь моя, Ксения, соткала. Своими руками. Так что иди, Еремей, добром. Долг мы тебе вернем. К зиме вернем, до копейки. А девчонок моих не тронь.
Староста не мог оторвать взгляда от пледа. Как человек практичный и зажиточный, он сразу понял: вещь уникальная. Такой ни у кого нет — ни у купцов в городе, ни у барыни в поместье. Мягкая, как пух, богатая на вид, теплая.
Его маленькие глазки хитро сузились. Он понял, откуда ветер дует.
— К зиме, говоришь? — Еремей перевел взгляд на меня, в его глазах появилось новое, куда более опасное выражение — купеческая жадность. — Ладно, Ксюшка. Язык у тебя подвешен, признаю. Судами меня пугать не надо, сами с усами. Даю вам срок — две недели. Если через две недели не отдадите долг серебром или… вот такими вещами, — он ткнул пальцем в плед, — заберу и Ульку, и избу вашу на дрова пущу. Гришка, пошли!
Они развернулись и пошли прочь по грязи. Гришка обиженно прятал веревку в карман.
Я закрыла дверь на засов и только тогда позволила себе слабо опустить плечи. Ноги подкашивались от голода и напряжения.
— Ксюша… — тихо позвала мама, опускаясь на лавку. — Откуда в тебе это? И что это за чудо ты сотворила?
Из-под лежанки с писком выскочила Уля и с плачем обняла мои колени. Я обняла сестру, посмотрела на маму и улыбнулась. — Это, матушка, наше ремесло. Теперь у нас есть две недели, чтобы одеть в эти пледы половину уезда. Нам нужно много шерсти.
Глава 4. Похлёбка из лебеды
Тяжелый деревянный засов со скрипом встал на место. Я прижалась лбом к прохладному, шершавому дереву двери, пытаясь унять дрожь. Внутри моей новой, семнадцатилетней груди бешено, испуганно колотилось девичье сердце. Мой взрослый разум оставался холоден, но истощённое тело Ксении отчаянно паниковало после пережитого страха.
Я повернулась от двери. Мама Василиса так и стояла у лавки, тяжело опираясь на неё рукой и кутаясь в серый помпонный плед. Её дыхание было частым, но, слава Богу, без хрипа — живое тепло от овчины крепко держало её силы. Уля стояла рядом, намертво вцепившись пальчиками в мамину юбку и испуганно переводя взгляд с меня на запертую дверь.
— Ксюша… доченька, — голос мамы всё ещё сипел. — Что же это ты старосте наговорила? Откуда в твоей голове слова такие взялись — «суд», «опекун», «жалоба»? Наш покойный батюшка сроду в город к начальству не ходил, обиды терпел… А ты стоишь перед Еремеем, как барыня какая, и не кланяешься.
Я подошла ближе, бережно подхватила маму под руку и помогла ей снова лечь на печь, повыше подоткнув края нашего пушистого одеяла. Уля хвостиком двинулась за нами.
— Так я же, матушка, когда прошлым летом с отцом в город на ярмарку ездила, у ратуши глашатая слушала, — мягко улыбнулась я, стараясь, чтобы мой взгляд оставался по-девичьи бесхитростным. — Он законы княжеские с листа читал, для общего сведения. Вот в памяти и отложилось. А староста наш — трус. Он только над сиротами да вдовами горазд измываться. А как законом пахнуло — сразу хвост прижал. Ты лежи, мама, согревайся. Тебе сейчас остывать никак нельзя.
Василиса покачала головой, бережно поглаживая ладонью мягкие шерстяные шарики на пледе:
— Вещь-то какая… Господи. Будто облако пуховое, тёплое. Словно банькой хорошей грудь обдало, дышать легче стало. Дай Бог тебе здоровья, дочка. Две недели у нас теперь есть… А дальше что делать станем?
В животе у меня в этот момент так громко и раскатисто заурчало, что Уля, стоявшая рядом, прыснула в кулачок. Желудок буквально сводило от пустоты. Вопрос мамы «что делать дальше» был правильным, но сначала нужно было банально не умереть с голоду прямо сегодня.
Я повернулась к старому деревянному столу. На нём в щербатой глиняной миске сиротливо лежали две сморщенные, полусгнившие картофелины. Больше в доме не было ни крошки. Ни горсти муки на дне сусека, ни крупинки крупы, ни капли постного масла. На одной колодезной воде две недели не продержишься, а мне позарез нужны силы, чтобы работать дальше.