— Ксюш… я кушать хочу, — тихонько прошептала Уля, подёргав меня за край юбки. — Животик болит.
У меня внутри всё сжалось от жалости. Смотреть, как от голода тает пятилетний ребёнок — это было невыносимо.
Я подошла к столу, взяла эти несчастные картофелины. Они были мягкими, покрытыми склизким налётом. Если их просто бросить в воду и сварить, как обычно делали местные, выйдет синеватая водянистая жижа, от которой толку чуть — только желудок зря дразнить.
«Так, Аня, вспоминай, — приказала я себе, обращаясь к своему внутреннему опыту. — Ты в девяностые годы из ничего умудрялась обеды варить, и никто голодным не ходил. Что у нас есть в этой избе?»
Я принялась внимательно осматривать углы и полки. В углу у печи стоял пустой, закопчённый чугунок. На подоконнике в сухом пучке желтела трава лебеды — Ксения успела собрать её в конце августа. В сенях, на гвоздике, я помнила, висел подсохший пучок дикого лука-резанца. Местные его за еду не считали, так, сорняк лесной, но для хорошей похлёбки это же сокровище!
Я быстро накинула свитку и выскочила в холодные сени. Нащупала в темноте сухие, жесткие стрелки лука, сорвала их. Возвращаясь, заглянула в отцовский верстак — там в самом углу, под куском старой кожи, лежал маленький, серый осколок каменной соли, бережно завернутый в чистую тряпицу. Отец хранил его на самый крайний случай.
Вернувшись к печи, я принялась за готовку. Старым отцовским ножом аккуратно, стараясь не потерять ни миллиметра полезной мякоти, я срезала с картошки всю гниль. Осталось два крохотных, чистых белых кусочка размером чуть больше грецкого ореха. Я покрошила их мелко-мелко, буквально в труху. Сухую лебеду растёрла между ладонями прямо в чугунок. Туда же покрошила дикий лук.
Залив всё это двумя кружками колодезной воды, я с трудом отодвинула тяжелую железную заслонку печи. Угли там ещё тлели, дыша густым жаром. Я водрузила чугунок в самый центр.
Через полчаса по избе пополз такой аромат, что у нас с Улей закружилась голова. Обычная лебеда и дикий лук в горячей воде дали густой, сытный запах, похожий на грибной. Картошка, порезанная мелко, полностью разварилась, превратив воду в густую, плотную похлёбку. В самый последний момент я ножом соскребла туда несколько крупинок соли с отцовского камня.
— Ой, как пахнет! Как супчик у тёти Марфы! — Уля закружилась вокруг стола, заглядывая мне в руки.
Я достала чугунок прихватом, разлила горячее варево по двум деревянным мискам. Маме налила побольше, прямо в кружку, чтобы ей удобно было пить горячим на печи. Мама приподнялась, приняла кружку слабыми руками и сделала первый глоток. Её лицо удивленно разгладилось.
— Ешьте, мои хорошие. Осторожно, только не обожгитесь, — я усадила сестрёнку за стол и дала ей большую ложку.
Сама я выскребла со дна чугунка буквально три ложки этой густой юшки. Горячая жидкость приятно обожгла пищевод, упала в изголодавшийся желудок, и по телу сразу разлилась блаженная, сытая слабость. Кажется, обманули голод на сегодня. Жить можно.
Пока Уля старательно, со скрипом вылизывала ложкой дно своей миски, я села у окна и уставилась на пустую сосновую раму с торчащими гвоздями. Первую атаку старосты мы отбили. Животы успокоили. Но завтра наступит новый день. Чтобы соткать второй плед, мне снова нужно сырьё. В отцовском ларе шерсти осталось ещё много, но она вся забита грязью и навозом. Чтобы её отмыть и высушить у печи, уйдёт ещё дня три. А у нас времени в обрез.
И тут мой взрослый, практичный разум подсказал решение. Староста ведь не просто так загляделся на мамин плед. У него в глазах, помимо злости, загорелась купеческая, хозяйская жадность. Значит, вещь выглядит дорого и необычно.
«Если вещь имеет цену, её нужно показать тому, кто может заплатить за неё прямо сейчас, не дожидаясь окончания двух недель», — подумала я.
В уездный город мне пешком не дойти — замёрзну по дороге. Но завтра суббота. В субботу в нашу Глуховку всегда приезжает старьевщик и мелкий торговец — дядька Тихон на своей старой телеге, запряжённой хромой кобылой. Он меняет деревенским бабам соль, мыло, керосин и спички на шкуры, топленое масло или старое тряпьё. К нему сходятся со всей деревни.
Я обернулась и посмотрела на маму. Подкрепившись горячей похлёбкой, она снова крепко и мирно заснула, укутанная в пушистое серое облако.