— Ксюшка… — тихонько подошла ко мне одна из баб, молодая вдова Аксинья. Она испуганно оглянулась на Марфу и шепотом, с затаённой надеждой спросила: — А скажи, девка… неужто правда сама сотворила? Из простой овчины? Может, покажешь, как? У меня ведь тоже девки голые-босые зиму встречают...
Внутри меня на секунду шевельнулась прежняя жалость, но мой шестидесятишестилетний разум тут же жёстко осадил её.
«Стоп, Аня, — приказала я себе. — Какая ещё учёба? Ты едва от старосты откупилась. Это ремесло — твой единственный щит. Если сейчас покажешь технологию одной, завтра вся деревня набьет гвоздей в доски, и твои пледы станут стоить три копейки в базарный день. Хочешь Ульку по миру пустить?»
Я посмотрела на Аксинью — холодно, спокойно, без капли прежней девичьей мягкости.
— Сама сотворила, Аксинья, — ровно ответила я. — Да только отцовский это секрет, он перед смертью мне его на душу положил и строго-настрого запретил чужим руки к ремеслу прикладывать. У каждого свой крест. Хочешь девчонок одеть — неси мне шерсть. Две охапки принесёшь — из одной я тебе одеяло сделаю, а вторую себе за работу возьму. По-другому не бывать.
Аксинья отпрянула, поджав губы, но в глазах её вместо обиды появилось уважение. В деревне понимали силу и зубы. Сироту, которая прячет своё добро, уважают больше, чем ту, что всё раздаёт да плачет.
Тихон тем временем уже укладывал на мою тележку тяжелые, холщовые мешки. От них густо и сладко пахло зерном и настоящей, сытой жизнью.
Впервые за всё время в этом мире у меня отлегло от сердца. Сегодня Уля будет есть настоящий, тёплый хлеб. И теперь у меня было сырьё, чтобы работать дальше, не открывая дверей посторонним.
Глава 7. Пустая дровяная куча
Я шла позади телеги дядьки Тихона, стараясь не отставать. Хромая кобыла лениво тащила повозку, деревянные колёса тяжело резали подмёрзшую деревенскую грязь, припорошенную свежим снегом. На телеге лежали мои мешки: два с тяжёлой ржаной мукой и один поменьше — с ячневой крупой. Сверху Тихон бросил плотный свёрток синей саржи и фунт соли.
Когда телега поравнялась с нашим покосившимся плетнем, Тихон прикрикнул на кобылу. Лошадь послушно замерла, шумно выдыхая густой пар.
— Приехали, Ксюшка, — буркнул торговец, слезая с повозки. — Принимай добро. Давай, помогай, а то у меня спину ломит на холоде-то стоять.
Я открыла калитку, и мы вдвоём принялись перетаскивать припасы. Первым Тихон подхватил мешок с мукой. Он весил не меньше двух пудов. Я попыталась подставить плечо, но мои тонкие девичьи руки Ксении дрогнули под такой тяжестью. Наш перекупщик только хмыкнул, взвалил мешок себе на спину и тяжело зашагал к крыльцу.
Я подхватила свёрток с тканью и фунт соли, прижала их к груди и засеменила следом. За пару ходок мы перенесли всё. Мешки встали в углу избы. Тихон вытер рукавом вспотевший лоб, оглядел нашу нищую обстановку, бросил короткий взгляд на печь, где под тулупом неподвижно и крепко спала измученная болезнью мама, и повернулся ко мне.
— Ну, девка, уговор исполнен, — купеческий голос его стал сухим и деловитым. — Смотри мне, если этот твой плед в городе господам не приглянется, я назад вернусь. Из-под земли тебя достану.
— Приглянется, дядька Тихон, не сомневайся, — спокойно ответила я, стоя у мешков. — Приезжай через месяц, коли живы будем.
Торговец ничего не ответил. Он вышел из избы и плотно прикрыл за собой дверь. Через минуту снаружи послышался скрип колёс.
Как только засов на двери защёлкнулся, из-под стола с тихим писком выскочила Уля. Всё это время она сидела там, затаив дыхание. Девчушка подбежала к холщовым мешкам, присела на корточки и осторожно, словно это были живые существа, коснулась пальчиком грубой ткани.
— Ксюша… это всё нам? — её огромные глаза светились неверующим восторгом. — Это настоящая мука? Мы теперь хлебушек печь будем?
— Хлебушек, Уленька, настоящий, тёплый хлеб, — я опустилась рядом с ней на колени, развязала тугую бечёвку на первом мешке и запустила руку внутрь. Пальцы утонули в прохладной, чуть сероватой ржаной муке. Настоящая сытная рожь.
Но радоваться было рано. Я перевела взгляд на печь. Мама Василиса спала так глубоко и тяжело, что даже не пошевелилась, когда Тихон таскал мешки. Лихорадка отступила благодаря теплу пледа, но слабость осталась — её организм сейчас просто выключался, чтобы накопить силы. Она ничего не видела и не знала о нашей сделке.
А в избе тем временем стремительно остывал воздух. Я подошла к печному углу и похолодела внутри. Последние сухие поленья я сожгла ещё вчера, когда грела воду для мытья шерсти и варила похлёбку из лебеды. В дровнике у стены дома осталась только труха и пара гнилых, сырых березовых обрубков, которые не загорятся, даже если поджечь их лучиной.