Сморщенная ладонь крепко прижала руку мальчишки к столику, а вторая, обмакнув иглы в краску, начала.
Зур'дах даже не поверил своим глазам. Скрюченные, с виду немощные руки старухи с немыслимой для ее возраста скоростью стали наносить уколы на внешнюю часть ладони мальчишки. Тот пару раз вскрикнул, но старуха скрипучим замогильным голосом сказала:
— Молчи, слабак, и не дергайся.
И он сразу заткнулся, закусив губу.
Скоро сотни проколотых точек на коже образовали силуэт черного щита с зелеными прожилками — Знак Стражи. Любой выживший в Испытании по достижению взрослого возраста становился частью Стражи и дальше обучался обращению с оружием, которое, в отличие от обычных гоблинов, мог носить.
На каждого ребенка уходило, буквально, несколько минут. После нанесения знака, старуха покрывала воспаленное место какой-то жгуче болезненной мазью, отчего у каждого из детей непроизвольно перекашивалось лицо и выступали слезы.
Дошла очередь и до Зур'даха. Повезло, что татуировка наносилась не на ту руку, где виднелся расплывчатый силуэт паука, прикрытый и грязью и тряпкой. Впрочем, возможно старухе было вообще без разницы, куда ставить метку Стража.
Когда его начали колоть, он даже не вскрикнул и не ойкнул, выдерживая всю эту боль. А было действительно больно. Каждый раз игла будто колола в самый нерв, заставляя ногу мальчика непроизвольно дергаться.
Один… Два… Три…
Вначале Зур'дах пытался считать, но очень скоро сбился. Уколов наносилось слишком много. А он считать умел только до двадцати.
Зато через пару минут на его ладони красовалась пока что воспаленная метка стража.
— Ну что, мелкие стражи, — бегите к своим матерям. Смотреть на вас тошно. — Старый шаман махнул рукой и дети, один за другим, вышли наружу.
Зур'дах вышел и в ноздри ударил запах племени. Секунд десять он просто стоял на пустой площади, глядя то на жилище шамана, то на снующих туда-сюда взрослых гоблинов.
Всё казалось ему каким-то нереальным. Испытание закончилось. Он выжил, а на руке теперь красовалась татуировка стража — подтверждение, что произошедшее не сон. Однако, внутри было ощущение, что прошло не два дня, а целая маленькая жизнь.
Гоблиненок шагнул вперед. Домой. В сторону окраин. В круг зур.
Лишь теперь он вспомнил о маме. О том, что с ней случилось. Вспомнил, что стало с ее лицом и непроизвольно закусил губу от внутренней боли в душе.
Что теперь будет?
— Живой? — почти неверяще спросила мать, ощупывая его лицо.
Она уже могла самостоятельно ходить, правда лицо ее было полностью обмотано тряпками.
Зур'дах кивнул и уткнулся ей в пояс, расплакавшись.
Мать улыбалась. На ее глазах блеснули слезы и, крепко схватив его, она повалилась на мягкие шкуры.
— Ты выжил… — прошептала она, — Теперь всё будет… хорошо.
Зур'дах хвастливо повернул ладонь, чтобы она увидела знак Стража. Показал потом и замазанную татуировку. Хоть она и явно улыбнулась через тряпки, настоящей радости в глазах не было.
Впрочем, когда он смотрел на нее, ему каждый раз непроизвольно хотелось заплакать.
Он задумался… ведь для него ничего не изменилось. Да, он будет Стражем, но это потом, когда вырастет, а вот Охотником… Охотником ему никогда не стать. Они всегда будут сильнее его. Этого никак не изменить. Не изменить даже тем, что у него появились эти странные способности от одного Поглощенного ядра.
Он лежал, глядя в потолок, отходя от всего произошедшего и увиденного. Ровно до того момента, как о себе не заявил дикий голод, молчавший до сих пор.
Это отвлекло и его и маму от всех этих мыслей. Сожрав всё, что было из съестного в шалаше, он успокоился. Голод был настолько лютый, что маме даже пришлось остановить его, потому что он всё пихал и пихал в себя еду. Хотя не ел он только два дня. Однако, в эти два дня произошло столько событий, сколько не происходило с ним и за год жизни.
После этого он вырубился, уткнувшись в мягкие и пахнущие матерью и травами шкуры.
И где-то на краю сознания он услышал как пришел Драмар. Он узнал его по стуку посоха-клешни, постоянно отклацивающего свой своеобразный, неровный ритм.
Ралд, старый шаман, сидел в своем жилище. Выжившие в Испытании получили свои метки и ушли. Теперь он мог немного отдохнуть после дороги. Рядом сидела его старуха, вновь погрузившаяся в свое оцепенелое неподвижное состояние.
Чем больше лет ей шло, тем более погруженной в себя она становилась. Застывала, закрывала глаза и могла сидеть часами в полнейшей неподвижности. Иногда даже пытаться прервать это ее состояние было бесполезно. Выходить из дома она стала редко и то, только по крайней необходимости, и есть стала всё меньше и меньше. Не сказать, чтобы Ралда это сильно волновало. Если он когда-то и любил ее, то уже не помнил этого и уж точно он не узнавал в этой старухе ту бодрую веселую самку, которую выбрал себе в жены в молодости. К концу его жизни все потеряло цвет и вкус, многое стало просто безразлично.
Одно беспокоило Ралда: иногда ему казалось, что старуха поймала какое-то состояние внутреннего просветления, которое было ему недоступно. Он чувствовал это бессознательно, инстинктивно, и никак не мог бы этого объяснить. А беспокоило лишь потому, что он тоже хотел почувствовать хоть на миг эту непостижимую отрешенность к окружающему миру, в которой теперь практически постоянно пребывала его жена.
Шаман встал и прогнал ненужные мысли. Пора за работу.
Как бы ему не хотелось еще посидеть в тепле, особенно после долгой дороги, нужно было сделать главное — положить цветы забвения Предку.
Подхватив мешочек с бутонами, Ралд вышел наружу, где его уже ждали два ученика: один мальчишка-подросток, а второй — уже взрослый гоблин.
Втроем они вошли внутрь небольшого каменного строения. Тут ученики и жили. Ралд сел на каменную лавочку, плотно укрытую толстыми шкурами. Тут он чувствовал себя лучше чем дома, в компании безумной просветленной старухи-жены.
По углам комнаты лежали три циновки, устеленных вязаными покрывалами. Шаман и его ученики иногда спали прямо тут. Точно так же по бокам располагались полки с различными ингредиентами — от трав до частей животных.
В центре же располагался спуск в нижнее, полупещерное помещение.
Ралд приоткрыл мешочек. Бутоны, полностью закрывшиеся, почти не издавали запаха — это было хорошо. Если они начинали сладко пахнуть, значит начали понемногу гнить — у них этот процесс происходил очень быстро. Поэтому терять времени не стоило.
По его команде ученики убрали с пола большую шкуру, прикрывающую в полу плиту с металлическим кольцом, за которое она и поднималась. Дружно взявшись за кольцо, они с грохотом подняли и оттащили ее в сторону.
Из открывшегося прохода дыхнуло лютым морозом. Вниз вела лестница с полустершимися ступеньками.
Старик вздрогнул от этого ледяного дуновения: началась самая нелюбимая часть его работы — спуск к Предку.
Помощники-ученики быстро накинули на него несколько меховых накидок и обмотали ноги. После чего, придерживая его, начали спуск. Помощь их была совсем не лишней, потому что ступеньки были покрыты тонюсеньким слоем льда. Только ступи неудачно — сразу полетишь вниз.
Спуск был неглубокий — ступеней сорок, не больше, и вел прямо в подземный тоннель, шириной локтей десять и столько же в высоту.
Ралду было холодно, несмотря на меховые накидки; изо рта гоблинов раз за разом вырывались облачка пара, а стены и пол были покрыты тонким налетом льда и кристалликами синего цвета.
Скоро зубы старика начали отстукивать неровную дробь. Ученики держались. На них холод не действовал так сильно: молодые тела позволяли выдерживать эту нагрузку.
Путь к Предку занял от силы несколько минут. Тоннель вёл к небольшой пещере, скорее напоминавшей большую комнату своими ровными стенами. Холод тут пронизывал до самых костей.