Темнота, холод, сырость. Голод.
Она почти не ощущала времени. Тело болело от долгого сидения в одном положении, губы пересохли, желудок сжался от голода, но она держалась.
Она не будет умолять.
Не будет плакать.
Не даст ему удовлетворения.
Дверь снова открылась.
Михаил вошёл спокойно, словно в свой кабинет. В руке бутылка воды. Он открутил крышку, сделал медленный глоток.
— Ты выглядишь неважно, Анна. — усмехнулся он.
Она не ответила.
Он присел перед ней на корточки и протянул бутылку.
— Пей.
Она знала, что это не доброта. Это игра.
Её руки всё ещё были связаны, и Михаил коварно улыбнулся:
— Я помогу.
Анна не издала ни звука, когда он приблизил бутылку к её губам. Воды хотелось невыносимо.
Но стоило ей сделать первый жадный глоток, как он резко отдёрнул бутылку.
— Слишком легко, правда? — он усмехнулся и вылил остатки воды на пол.
Анна заставила себя не показать эмоций.
Она не будет умолять.
Её найдут.
Она была в этом уверена.
Глава 48
Николай Воронов, стоя у окна своего кабинета, хмуро вглядывался в панораму столицы. Город жил своей жизнью: сотни машин, миллионы людей, свет рекламы, огни ночи. Но внутри него самого бушевал ураган.
Он поднял телефон и набрал номер.
— Приветствую, Иван. Ты, наверное, уже слышал, что происходит в моей компании? — его голос звучал ровно, но в глубине слышалась сталь.
На другом конце повисла пауза. Едва уловимое молчание, словно собеседник взвешивал каждое слово.
— Да, я наслышан. Странные слухи... обвинения в адрес вашего нового директора, вашего проекта...
Николай усмехнулся. Не в голос, про себя.
— И ты даже не предполагаешь, откуда могут исходить эти слухи?
Он развернулся от окна, подошёл к массивному столу и сел в кресло. Взял в руку карандаш и начал его медленно перекатывать между пальцами. Ждал.
— Ты хочешь обвинить меня или кого-то из моих людей? — в голосе Коршунова послышался намёк на раздражение.
Николай наконец позволил себе усмехнуться.
— Нет, Иван. Я хочу обвинить твоего сына. Михаила.
Снова тишина. Долгая, напряжённая.
— Ты в этом уверен? — голос Ивана был спокойным, но в нём чувствовалось что-то тяжёлое, предупреждающее.
— Абсолютно.
Николай откинулся в кресле, сжав карандаш в руке.
— И если мои догадки подтвердятся... я разнесу его в клочья.
На другом конце телефона раздался глубокий вдох. Иван Коршунов явно обдумывал сказанное, взвешивая каждое слово, каждое возможное последствие.
— Ты серьёзно, Николай? — его голос был низким, холодным.
— Серьёзнее некуда.
— И какие у тебя доказательства?
Николай чуть наклонился вперёд, упираясь локтями в стол. Взгляд его серых глаз был сосредоточен, почти хищный.
— Записи с камер, свидетельства людей, номера автомобилей... Всё указывает на Михаила.
— Чёрт... — Иван помолчал, затем продолжил, уже с заметным напряжением в голосе. — Если это правда, он зашёл слишком далеко.
— Твой сын похитил человека, Иван. — Николай сказал это медленно, отчётливо, чтобы каждое слово врезалось в сознание собеседника.
— Ты понимаешь, что это значит?
На том конце повисла тишина.
— Я не верю, что Михаил способен на такое. — Коршунов всё ещё сомневался, но теперь его голос звучал иначе.
— Открой глаза. Он сделал это. Он пошёл против меня, против моего сына Олега, и, что самое худшее, против ни в чём не повинной девушки.
— Где она? — спросил Иван после короткой паузы.
— Если бы я знал, я бы не тратил время на этот разговор.
— Чего ты от меня хочешь, Николай?
Николай прищурился.
— Я хочу, чтобы ты сам разобрался со своим сыном. Пока не поздно. Либо, создал нам проход что бы добраться до Михаила.
— А если он действительно причастен?
— Тогда его ничто не спасёт. Ни ты, ни твоя компания.
Николай положил телефон на стол, не дождавшись ответа. Он сделал всё, что мог. Теперь оставалось только ждать.
***
Иван Коршунов убрал телефон, его пальцы дрожали, но не от страха — от злости. Он не мог поверить, что его сын мог опуститься до похищения. Глупо, неосторожно, безрассудно. Если Николай Воронов прав, то Михаил поставил под угрозу не только себя, но и всё, что они строили годами.