Я заскрипела зубами, видя боль и отчаяние в глазах любимого.
— Ты не можешь их оставить, да? Боишься за них?
— Я не знаю. Да. Скорее всего. Я знаю, что если я уйду, они через несколько недель сдохнут.
— Но ведь ты не можешь всю жизнь заботиться о них и тащить на себе. Они убивают в тебе счастье. Они отравляют твою жизнь. Я помню, как неосторожно тогда высказалась, ничего про тебя не зная.
— Я всё это понимаю, малыш, — Глеб поднял меня с пола, усадил к себе на колени, зарылся в волосы носом. — Но я не могу ничего сделать с собой. Я пытался несколько раз свалить. Снимать комнату. Жить отдельно. Но меня тянет сюда. Это выше меня и моих сил.
Я ладошками поглаживала затылок парня, слушая его хриплый, сорванный голос. Рассеянно скользила взглядом по комнате Глеба. Чистой. С идеальным порядком. Ничего лишнего. Никаких плакатов, никаких рисунков. Стол, шкаф, стул, комод и детская кроватка в углу.
— Твоя? — я улыбнулась, ярко представив, что мой любимый, когда был совсем ещё крошечным, спал в кроватке.
— Нет. Моей сестры.
Голос Глеба прозвучал ломко. Но я не придала этому значения.
— У тебя есть сестра?
— Была. Она умерла ещё младенцем. От голода.
Я заледенела. Забыла, как нужно двигаться и дышать. Подобрать слов, чтобы выразить ту боль, которая пронзила меня насквозь, не могла. Просто сидела и смотрела в исказившееся лицо Глеба. Я не спрашивала, что произошло. Он сам стал рассказывать ровным и лишённым эмоций голосом.
Я кусала кулака, стараясь не плакать, не причинять своими слезами ещё больше боли любимому человеку. Но когда он закончил и поднял свой взгляд на меня, я взвыла, словно раненный щенок.
Такой боли я не видела никогда. Сквозь глаза Глеба я видела, как стенала, выла и билась в агонии его душа.
Я обхватила ладонями лицо парня и стала покрывать судорожными поцелуями каждый миллиметр. Я губами собирала соль с его ресниц, так и не сорвавшиеся слёзы.
Я пыталась забрать хоть часть его боли. Страстно этого желала.
И у меня будто получилось.
Глеб отстранился и улыбнулся светло и ласково.
— Ты мой маленький светлый ангел, Золушка.
— Я люблю тебя, Глеб. Безумно сильно люблю.
— А я тебя.
Парень нежно поцеловал меня в губы, вкладывая в прикосновение всю любовь.
— Поехали сжигать твоё платье, Золушка.
— Поехали, — со смешком согласилась я, впервые чувствуя лёгкость во всём теле.
Особенно легко и светло было на душе. Сейчас я была в безопасности и счастлива. На всё остальное было наплевать. Пусть все катятся к чёрту.
Глава 19
Вита
Глеб помог снять с волос фату. Дал мне свои спортивные штаны, оставил на мне свою футболку, поверх одел уже знакомую ветровку. Несмотря на моё смущение и лёгкое сопротивление, на ноги натянул носки.
— Кроссовки будут очень большими, — любимые губы тронула ласковая улыбка. — Ты у меня совсем кроха, Золушка. У тебя ножка маленькая, а у меня огромная лапа.
— Глеб! — в моём голосе зазвучали слёзы смущения, когда парень склонился и поцеловал выпирающую косточку на ноге.
— Что? — лукаво улыбнулся.
— Ну, зачем ты? Я не мылась. Я стесняюсь, — вспыхнув, призналась я.
— И чего стесняться, Золушка? — улыбка сошла с любимого лица. Взгляд стал пронзительным. — Когда любишь хочется постоянно касаться.
— Но я же грязная сейчас…
— Грязная, — парень грустно улыбнулся и покачал головой. — Во-первых, в моих глазах ты самая ухоженная девушка, которую я когда-либо видел. Я тогда на лестнице смотрел на тебя и понимал, что мы из разных миров. У меня вся одежда, уверен, стоит дешевле твоего нижнего белья.
— И что? Твоя куртка для меня в десятки раз дороже, чем весь мой гардероб. Будь моя воля, я бы только в ней и ходила.
— Почему? — брови любимого поползли вверх.
По лицу видела, что он искренне не понимает.
— Потому что она пахнет тобой, — я не понимала, почему могу говорить прямо, без ухищрений. Я говорила всё, что думала. И не стеснялась этого. Не боялась, самое главное. Не боялась, что меня высмеют. Что скажут, что я навязываюсь.
— Золушка, — Глеб зажмурился и улыбнулся.
Так светло, будто солнышко выглянуло из-за тучки.
— Ты моё солнышко, — вновь озвучила свои мысли.
И вновь смутила парня своими словами.
— Во-вторых, — Глеб кашлянул и продолжил наш прерванный разговор, — после того, как ты с детства оттираешь засохшую блевотину с пола, даже бомж не кажется грязным. Сравнение неудачное, но… Я всегда ходил оборвышем. И не раз учителя делали мне замечание. Стыдили.