— Но у тебя такой порядок в комнате, — возразила я. — И ты всегда ухоженный.
— Малыш, ты серьёзно? — хмыкнул любимый.
Он протянул свои руки, с неровно постриженными ногтями, заусеницами, ранками и следами машинного масла.
Я перехватила обе его ладони, поочерёдно поцеловала костяшки, прижала к щеке.
— В твоих руках мне уютнее всего. Я люблю в тебе всё.
— Ты сама только что ответила на свою фразу, Золушка. Мне ср*ть, мылась ты или нет. Меня сносит от одного твоего запаха.
Я вновь смутилась, а Глеб губами прижался к щеке, ловя мой румянец.
— Придётся тебе в туфлях идти, Золушка. Мои кроссовки ты потеряешь.
— Законодательница мод, — хихикнула я, представив, как буду выглядеть со стороны в спортивных штанах, ветровке и дорогущих туфлях на шпильке.
— Ещё какая, — а вот Глеб не смеялся.
Я снова задохнулась от нежности к нему. Прижалась носом к его щеке, потёрлась о колючую кожу, втянула запах, прикрыв глаза.
— Вечность бы так сидела, — призналась я. — Но жажда сжечь это уродское платье превыше всего.
Глеб рассмеялся. А я замерла, заворожённо слушая его раскатистый смех. Понимала, что хочу делать всё, чтобы любимый смеялся чаще. Чтобы его дивные карие глаза сияли, как сейчас.
— Я на минутку на кухню, поищу, что поесть. А ты сиди здесь, не выходи.
— Хорошо.
Глеб вышел, а я подошла к детской кроватке. В горле всё вновь сжало спазмом. Кроватка была застелена цветастой пелёнкой, поверх были разложены вещички, будто ждали, когда положат и оденут ребёнка. В углу погремушка и медведь. Все вещи полинявшие, старые, видно, что ребёнку они достались от прошлого хозяина. Но каждая вещичка выглажена с особой любовью и осторожностью.
Я поняла, что для Глеба это уголок его боли. Уголок его печали и воспоминаний.
Дрожащей рукой взяла фотографию, которую не заметила сразу.
Моего любимого мальчика узнала сразу. По кудряшкам и серьёзным глазам. По самой красивой и открытой улыбке. Мой Глебушка смотрел в камеру, держа на руках малюсенькую девочку. Даже на фотографии было видно нездоровую худобу малышки. И Глеба.
Мой мальчик на фотографии был очень худым. Худобы добавляли вещи, которые были на несколько размеров больше, и немытые волосики.
— Мой мальчик, сколько всего ты пережил.
В этом возрасте я была счастлива. Моя мамуля была жива. Она мне дарила столько любви, что я до сих пор её чувствую. Хоть и прошло почти десять лет.
Я знала, что мама меня безумно любила. И я знаю, что она до сих пор оберегает меня. Каждый день. Её любовь не умерла.
А у моего любимого этого не было.
Но ничто не помешает мне дать ему столько любви, чтобы закрыть все те зияющие дыры. А ещё я обязательно рожу ему девочку. И назову её Любовью.
Я не услышала, но почувствовала, что Глеб вернулся. Замерла с фотографией, боясь, что парень разозлится за то, что я полезла не в своё дело.
Но мой Глеб подошёл со спины, обвил руками талию, положил подбородок на макушку.
— Я сейчас понял, что не могу отсюда уйти, потому что всё ещё кажется, что оставлю её здесь. Мне иногда кажется, что я слышу её плач. Или угуканье. Или смех. Когда совсем накрывает, мерещится, что она в кроватке сидит, пальцами обхватив перила и смотрит, улыбаясь беззубо.
— Ты просто чувствуешь себя виноватым… Но твоей вины нет. Нет, понимаешь? Ты не можешь быть виноватым в том, что не смог накормить ребёнка. Ты сам был ребёнком. Виноваты взрослые, которые не увидели, что дитя находится на грани смерти. Глеб, ты не можешь винить себя всю жизнь. Особенно за то, в чём нет ни грамма твоей вины.
Руки на талии сжались до боли. Я только накрыла одной ладонью его пальцы, а другой продолжила держать фотографию.
— Я вижу чудесного, невероятно нежного, заботливого, трудолюбивого и честного парня, который не стал повторять путь своих родителей. Если малютка наблюдает за тобой, то я знаю, она гордится тобой. И любит. И знаю, что она благодарна за ту любовь, которую ты ей дарил, пока она жила.
— Ты даже представить не можешь, как сильно я люблю тебя, Золушка.
— У нас будет много дней и часов, чтобы я прочувствовала это.
— Поехали?
— Да.
Я смогла развернуться и посмотреть в любимые глаза. Пальчиком стёрла слезу со щеки Глебушки.
— Не отвращает? — криво и натянуто улыбнулся.
— Что меня должно отвращать, любимый? То, что мой любимый человек по вине взрослых в столь маленьком возрасте пережил настолько страшную травму, которая оставила след на всю жизнь? Или то, что ты способен испытывать боль и эмоции?
— Мужики не плачут.