Именно. Это было про них. До слёз, до боли знакомо и банально. Одна из миллионов случайных связей, которые вспыхивают ярко, как эти свечи, и так же быстро сгорают, оставляя после себя лишь дым и горький осадок. Сидя в кресле, она слушала песню до конца, и каждая строчка вонзалась в сердце, как отточенное лезвие, заставляя заново переживать каждый миг, каждую улыбку, каждое обещание, которое теперь рассыпалось в прах.
Дверь бесшумно поддалась, впуская его в гулкую тишину их дома. Она, как всегда, не запиралась – это было её молчаливое, наивное доверие, которое сейчас жгло его изнутри. На часах только восемь, но в прихожей царил непроглядный мрак, нарушаемый лишь призрачным мерцанием из гостиной. Неужели она так рано?.. Но нет, сердце подсказывало – что-то не так.
Сделав несколько шагов, Заур замер на пороге гостиной, и дыхание перехватило. Картина, открывшаяся его глазам, была одновременно прекрасной и душераздирающей. Вся комната купалась в тёплом, живом свете бесчисленных свечей. Их трепещущие язычки отбрасывали на стены пляшущие тени, превращая пространство в подобие какого-то храма. Праздничный стол, накрытый с таким старанием, стоял нетронутый – немой укор его опозданию, его предательству. И в центре этого свечного ада, свернувшись калачиком в огромном кресле, словно маленькая, обиженная девочка, спала Сабина.
Неужели она ждала? Дождалась? В сердце кольнуло острое, ядовитое чувство вины.
Он медленно приблизился, и его взгляд упал на пузатую бутылку, беспечно валявшуюся на ковре. Подняв её, он с удивлением оценил почти невесомый вес. Значительную часть она осилила в одиночку. Бедная его дурочка, каково же ей сейчас, какой адский свинец давит виски?
«Нужно уложить её по-человечески, – пронеслось в голове. – Она не должна просыпаться здесь, среди этого погасшего праздника».
– Саби… – его голос прозвучал тихо, ласково, словно он боялся спугнуть хрупкое сновидение. – Саби, солнышко, проснись. Давай, пойдём, тебе неудобно тут.
Она лишь недовольно сморщила носик, что-то пробормотала и повернулась на другой бок, глубже уткнувшись в мягкую ткань кресла. Все её движения, даже сквозь сон, кричали: «Оставь меня в покое!»
Тогда он, не раздумывая, осторожно подхватил её на руки. Она показалась ему невесомой, хрупкой бабочкой. Он отнёс её в спальню, уложил на широкую кровать, не решаясь нарушить её покой и раздеть. Лишь укрыл тёплым, пушистым пледом. Сабина инстинктивно подложила ладонь под щёку, а другой крепче притянула к себе одеяло, и в этом жесте было столько беззащитности, что сердце сжалось.
– Пьяница из тебя так себе, знаешь ли, – не удержался он, сгоняя шуткой накатившуюся тяжесть.
И даже сквозь глубины сна, её подсознание выдало ответ, заставивший его вздрогнуть:
– Отстань, идиот…
Эти слова, тихие и резкие, повисли в тишине комнаты. Заур застыл у порога, будто вкопанный. Внутри него шла настоящая гражданская война. Всё естество рвалось остаться, сесть рядом, смотреть, как она спит, гладить её волосы и просить прощения. Но холодный, безжалостный рассудок твердил своё: «Нет. Не имеешь права. Ты уже всё испортил».
Сабина… Она вызывала в нём чувство, которое сложно было определить одним словом. Это была искренняя, глубокая симпатия. К её уму, её силе, её поразительной душевной щедрости. Он привык относиться к ней с братской, тёплой нежностью. Она была тем человеком, на которого можно положиться, который не подведёт, в чьей верности нельзя было усомниться. Не будь между ними этих проклятых, навязанных обстоятельств брачных уз, она стала бы для него самым близким другом, той самой родственной душой, которую ищут всю жизнь.
Горькая, кривая усмешка исказила его губы. Ирония судьбы достигала своего апогея. Как будто в чём-то виновата она! Вся эта нелепая, грязная и болезненная ситуация была целиком и полностью на его совести. Заур отчётливо, до каждой молекулы, понимал это. Перекладывать ответственность было просто не на кого.
Он вышел, закрыв за собой дверь, и вернулся в гостиную. Поднял с пола бутылку, допил остатки тёплого, неприятного вина прямо из горлышка, чувствуя, как по телу разливается обжигающая волна. Завтра… Завтра предстоял самый трудный разговор в его жизни. Нужно было найти слова, которые, как хирургический скальпель, причинят меньше боли. Но разве такие слова вообще существуют?
Он знал, о чём она спросит первым делом. Об Эльвире. Что он сможет ей ответить? Выложить голую, неприкрытую правду, которая обожжёт её, как раскалённое железо? Снова юлить и прятаться за уклончивыми фразами, превращаясь в жалкого труса? Или резко, по-хамски, оборвать все расспросы, заявив, что это не её дело? Но он знал Сабину – она была горда. Унижаться и выпрашивать ответы она не станет. Один вопрос, один взгляд – и всё.