– Папа, ты можешь поговорить? – её голос прозвучал хрипло, будто её долго душили.
– Дочка? Конечно. Что-то случилось?
– Папа, скажи мне честно… Почему вы с мамой тогда так быстро согласились? На свадьбу? Ведь мой жених… мой жених не отказывался от меня. Он был готов жениться.
– Сабинушка, да что ты вспомнила… Столько лет прошло. Что случилось-то?
– Прошло три года, пап. Я всё помню. Ты не ответил на мой вопрос.
– Ты же сама дала согласие, мы просто поддержали…
– Я не давала согласия! Мама сказала, что ты этого хочешь! И я… я просто подчинилась!
– Объясни мне спокойно, что произошло?
– А ты можешь мне спокойно объяснить? Я так мало прошу… Просто скажи правду. Всю правду, папа.
– Понимаешь, так сложились обстоятельства…
– Значит, это правда, – её голос стал безжизненным, плоским. – Он заплатил за меня.
Она так отчаянно надеялась услышать: «Какая чушь! Кто тебе такое сказал?», но услышала нечто иное.
– Он же клялся, что это навсегда останется тайной! – в голосе отца прозвучала не тревога за дочь, а ярость, внезапная и жгучая.
Показалось ли ей?
– Мелкий подлец, я с ним разберусь!
– Он мне ничего не говорил.
– Тогда кто? Кто тебе всё рассказал?
– Разве это сейчас главное, папа?
– Дочка, послушай…
– Ты меня предал. Ты и мама откупились от меня.
– Дорогая моя, дай мне всё объяснить, ты не понимаешь…
– У тебя больше нет дочери.
Она отключила телефон. Реальность обрушилась на неё всей своей невыносимой тяжестью. В её взгляде, прежде полном боли и слёз, теперь не осталось ничего. Он стал прозрачным, холодным и пустым, как стекло. Ведь плачут живые люди – те, кто чувствует, надеется, верит. А она сегодня умерла. Узнав свою истинную цену. Дорогая, очень дорогая вещь. Но всего лишь вещь.
Сабина медленно повернула ключ, и дверь беззвучно распахнулась, впуская её обратно в мир, который больше не чувствовался домом. Каждый шаг по прихожей отдавался пустым эхом в её опустевшей душе. Тот безумный план, что созрел в её разбитом сердце, теперь казался единственной соломинкой, за которую ещё можно было ухватиться. Она хотела бы никогда больше не видеть его, но именно он всё ещё держал в своих руках все карты её жизни.
Приглушённый свет из кухни манил в конец коридора. Заур, с лицом, на котором читалась буря переживаний, расхаживал из угла в угол, будто загнанный в клетку зверь. Увидев её на пороге, он резко остановился, пытаясь прочесть в её потухшем взгляде хоть какую-то подсказку.
– Я вернулась, – её голос прозвучал тихо и отстранённо, будто доносился из другого измерения.
– Ждал тебя, – осторожно ответил он, боясь спугнуть эту хрупкую минуту.
Решив не томить ни себя, ни его, она выдохнула главное:
– Она дала своё согласие. Теперь всё в твоих руках.
На его лице отразилось такое потрясение, словно земля ушла из-под ног.
– Ты это на полном серьёзе? Каким чудом тебе это удалось?
– Всё просто – она тебя по-настоящему любит. Готова ради тебя на любой шаг.
Не в силах сдержать бурю чувств, Заур стремительно закрыл расстояние между ними, обхватил её и поднял в воздух, вращая в стремительном вихре, будто пытаясь вдохнуть жизнь в бездыханную куклу.
– Ты поражаешь! Ты и представить не можешь, какая тяжесть свалилась с моих плеч! Я… я буду в неоплатном долгу перед тобой! – опустив её на пол, он пристально заглянул в глаза. – Но когда ты уходила, в твоём взгляде пылал огонь. Что же произошло там, что его погасило?
– Ничего особенного, – её ответ был монотонным и пустым. – Абсолютно ничего значимого. – Она плавно высвободилась из его объятий и вышла на террасу, широко распахнув створки. – Воздух здесь стал совсем спёртым, – добавила она автоматически, глядя в темноту.
Заур последовал за ней, застыв в шаге позади.
– Что лежит камнем на твоём сердце, родная? Дай мне возможность помочь. Ты тревожишься из-за того, что скажут наши родители?
Она продолжала смотреть в ночную даль, но её ответ был о другом, о том, что разъедало её изнутри:
– Дело не в этом, Заур. Меня терзает совсем иное. – Тишина между ними натянулась, как тугая струна. – Скажи мне… Если ты вложил в нашу свадьбу целое состояние, то почему… почему ты никогда не требовал от меня быть настоящей женой?
Молчание за её спиной стало ощутимым, почти осязаемым.
– Нет, я не обвиняю, пойми меня правильно… – её голос начал срываться, но слёз не было – они высохли, испарились вместе с последними иллюзиями. – Просто если всё это время твоё сердце принадлежало ей, зачем была нужна я? Чтобы досадить? Или у тебя с моим отцом были какие-то свои, старые счёты? Я запуталась… Объясни мне, умоляю…