Стараясь не допускать до нотаций шефа конвоирам, мы пытались тщательно подбирать выкопанную картошку. Ее собирали в большие корзины и таскали к повозке, запряженной лошадьми.
Особенно тяжелым был труд по сбору сахарной свеклы. Она очень крепко сидит в земле. Ее нужно было вытаскивать, взявшись за ботву и поддевая под корень специальной двурогой вилкой. Вилка плохо втыкалась в твердую глинистую почву, загоняя ее в землю с размахом, часто попадаешь в плод свеклы и часть его остается в земле. Это вызывает страшное негодование шефа. Он орет на конвоиров, размахивая палкой.
Рядом с нами работают поляки, занимаясь тем же делом: в основном, пожилые женщины, девушки и молодые парни. Если шеф обнаруживает у них огрехи (оставленную в борозде картофелину или осколок сахарной свеклы), то прохаживается своей тростью по спине виновного.
Во время обеденного перерыва греемся у костра, беседуем с поляками. Они очень доброжелательны к нам, расспрашивают о житье в России, жалуются на жизнь, которая с приходом немцев стала для них невыносимой. Они и раньше работали поденщиками у этого же шефа, бывшего здесь помещиком, хозяином большого земельного участка, но относился он к ним гораздо лучше, чем сейчас. За работу платил деньгами и частью урожая, благодаря чему они могли держать свой скот на домашнем подворье. С приходом немцев их превратили в крепостных, и они были обязаны отработать у шефа определенное количество дней, не спрашивая о величине вознаграждения за труд. Он платил им, но очень мало.
На плантации работали также несколько женщин, привезенных из Литвы. Среди них одна, очень симпатичная, совмещала работу в поле с исполнением обязанностей наложницы шефа.
Выбранный нами повар, он же старшина, проштрафился: заснул ночью, потухла печка и картошка, варившаяся в котле, задубела, став несъедобной. Пришлось его прогнать, выбрали другого, к сожалению, я не запомнил, как его звали. Это был удивительный человек. Еще молодой, он до войны работал парикмахером где-то на Украине. Приняв на себя обязанности повара, он стал проявлять о нас всех почти материнскую заботу. Он стриг и брил нас, пытался лечить полученные на работе травмы, следил за чистотой в помещении и чистотой одежды. Он добился от шефа «санитарных» дней, когда мы не только могли бы сами помыться, но и постирать свои шмотки.
Так как мы поедали огромное количество картошки, ее начистить одному было не под силу. Вечерами перед сном мы садились в кружок и чистили ее коллективно под песни. Пели русские народные песни (Лучинушку, Эй, ухнем, Шумел, горел пожар Московский, Ванька-ключник, По Дону гуляет, Хазбулат удалой и пр.,), а также и советские военные (Вставай, страна огромная, Тачанка, Каховка, Волочаевские дни и др.). Конвоиры сидели и слушали наши песни, иногда даже подпевая. Делали вид, что не понимают, слушая «...с фашистской силой темною, с проклятою ордой». Под окнами собирались поляки и сидели, слушая наше пение.
Здесь я подружился с Михаилом, назвавшим себя фамилией Ходжаев. Он попал в плен уже летом 1944 года где-то под Варшавой. До призыва в Армию он жил в Узбекистане, куда его семью эвакуировали из Харькова. Обладая большими способностями к языкам, он быстро выучился говорить по-узбекски, и заявил о себе, как о мусульманине. Несколько узбеков из нашей бригады признавали его своим и говорили с ним по-узбекски. На самом деле он был евреем, о чем мне сказал. Он был очень умен и начитан, у нас с ним оказалось много общего в восприятии окружающего мира. С ним мне пришлось пройти почти до конца пребывания в плену.
Слишком мягкое обращение с нами наших конвоиров, не понравилось шефу, и, по его требованию их сменили. Но лучше шефу от этого не стало. Один из прибывших был также австрийцем, как он себя называл «Kleinbauer’ом». Отличался крайними проявлениями «донжуанства»: гонялся за польскими девицами, не давая им прохода. Как только кто-нибудь из женщин отлучался за кустики по естественной надобности, он бросался туда же вслед.
Второй - был уже полным инвалидом. Многократно раненый, он еле плелся вслед за нами и, приведя на место работы, валился на траву. Но во время переходов с места на место он проявлял бдительность: требовал, чтобы мы шли точно по указанному им направлению, невзирая на лужи, угрожая винтовкой, иногда лупил прикладом. Мы сказали Кинзелу, чтобы он передал шефу: «если этого психованного не заменят, то вскоре кого-либо из нас не досчитаются». Это возымело действие, вскоре обоих конвойных опять заменили.