Соседка бежала к нему, на ходу потеряв тапку и вернувшись за ней:
– Едут! Едут! Сказали, не шевелить и искусственное дыхание! Ты чего, не делал, что ли?
Она подбежала и тоже встала над телом.
– Да померла она, – ответил он и почувствовал, как странная горячая волна радости поднимается от груди и разливается по лицу и ушам. И радость эта настолько огромная, что даже страх от того, что его поймают, посадят в тюрьму или отец откажется от него, не заглушает этой радости, а только немного портит ее.
Соседка, крякнув, тяжело опустилась перед мегерой на колени и хотела делать искусственное дыхание сама, но когда она прикоснулась к телу, голова, которую он так тщательно прилаживал на место, опять завалилась на сторону. Это было так страшно, что соседка отпрянула и даже отдернула руки, будто только теперь осознав, что это не ее живая и хорошо знакомая соседка, а покойник. Мешок из кожи, набитый костями и мясом.
Впрочем, она быстро собралась с духом, выдохнула и взялась за голову:
– Иди, на грудь давить будешь. Тут вот, раз – два, и надавил! Да быстрее ты!
Ему на мгновение показалось, что соседка сейчас откачает ее, спасет, вдохнет в нее жизнь, и все раскроется, но не давить было нельзя, это выглядело бы странным.
Соседка встала на колени и принялась дышать ей в рот, пока он давил. Это выглядело как странные, прерывистые поцелуи. Красное от натуги лицо соседки, капелька пота, сползающая по виску, ее руки, придерживающие нос и подбородок. И губы. Крупные алые губы, целующие губы покойника, прижимающиеся к этому уже неживому. Похоже, что губы трупа еще не отвердели и податливо растягивались. Это было так волнующе, что он почувствовал тяжелую мутную волну возбуждения. Член предательски поднимался в штанах, и казалось, что они занимаются сексом втроем – что они с соседкой вместе пользуются трупом. Эти их губы, живые и мертвые, соприкасающиеся вразнобой с его толчками. Бретелька бюстгальтера соседки, шея. Отвернулся – платье покойницы задралось, и до трусов остались сантиметры – он увидел ее белые мягкие бедра, неприличные от целлюлитных неровностей, там, где они сходились – внутреннюю поверхность. Это было очень странно. Это же она! Его ненавистная мачеха, гадина и мегера, которую он не то чтобы не хотел никогда, он ненавидел ее так сильно, что сам только что убил не дрогнув. Но возбуждение от этой мысли только усилилось. Все поплыло, закружилось, и, чтобы не кончить прямо сейчас себе в штаны, он резко откинулся назад и перестал давить, согнулся и сделал вид, что плачет. Это было уместно.
Соседка тоже перестала целовать. И растерянно замерла. Кажется, тоже всхлипнула. Нужно было теперь утереть глаза, чтобы было похоже на то, что он правда плакал, но пока он не мог – член никак не опускался, и тонкие летние штаны его сразу же выдали бы.
Наконец, послышалась приближающаяся сирена «Скорой», и он смог сосредоточиться – выглядеть подавленным и убитым горем. Так. Не отвечать на вопросы сразу. Через пару секунд. Шататься. Может, даже всплакнуть.
Вадим ждал, что его повезут в милицию, будут расспрашивать, направляя в лицо луч от лампы, запишут все и еще раз переспросят, чтобы сравнить с показаниями соседки. Лишь бы не детектор лжи, со всем остальным он справится. Но забрали только труп, расспросили соседку, и врач из «Скорой», решивший, что Вадим ее настоящий сын, пощупал ему пульс и дал успокоительное. От спиртового раствора захотелось спать, и, войдя в дом, Вадим рухнул на постель. Перед глазами проплывали губы соседки, бедра мачехи и капающая с листьев и стеблей краска, оседающая на земле круглыми каплями.
Когда он проснулся, был уже вечер. Отца дома не было, и, как он отреагировал на труп, Вадим не знал – соседка сказала, что отец прямо с работы поехал в морг.
Вадим сидел на кухне и боялся, что все как-нибудь раскрылось и отец с порога набросится на него и побьет. Или, что хуже, посмотрит на него презрительно, как она смотрела. Но отец разулся, кивнул ему и, как обычно, походя, погладил по голове. Он был явно расстроен, но ничего, со временем забудет. И вправду забыл, а может, и нет. Теперь не узнать, он умер почти сразу же после нее.