Катя опять улыбнулась:
– Я же не темная старушка, чтобы в эту дребедень верить. У меня есть негативный опыт, причем в раннем детстве. Психика уже неправильно сформировалась. И мне нужно как-то это исправить, а потом уже с чистого листа…
– Старушки так же вот сидят и рассказывают мне, как они чего-то там исправлять собираются. Ей девяносто уже, она на ладан дышит, и все мне: ой, батюшка, родненький, прости дуру грешную, змею подколодную, нагрешила я, но исправлю! Сейчас прям и исправлю. А не надо исправлять. Осознал, простил себя и дальше.
– Может, и так… – Катя пожала плечами. – Пойду я.
– Иди, только я грехи тебе все равно отпускаю. И идешь ты с чистого листа, хочешь ты того или нет, – подмигнул ей батюшка.
Катя улыбнулась ему и вышла. Хороший батюшка оказался. Приятный. И понимает все. И помочь ничем не может. Хотя и вправду стало немного легче.
Чем ближе Катя подходила к дому, тем больше склонялась к тому, что батюшка прав: это просто успокоение. И церковь, и медитации, и психоанализ. Одно и то же. Просто кто-то со стороны говорит тебе, что ты хороший, что ты теперь в порядке, что все правильно. Но это временная мера, а потому человек приходит за успокоением снова и снова. И гипноз, наверное, действовал так же. Что-то вспомнил, списал все свои ошибки на то, что просто не знал причины, а теперь знаешь, и вроде как успокоился. Но на самом деле это ничего не давало. От этого не нашлась Нина, у Кати не появилась семья, Марина так ничего и не поняла, да и сама Катя все еще не знает, как жить дальше. Проблемы все равно придется решать. И как всегда самой.
Работалось великолепно. Вадим чувствовал себя бодрым и сильным, даже на обед не пошел. Лучше вернется домой пораньше и поговорит с девочкой. Надо поскорее внушить ей, что выхода нет. Может, рассказать, что мать даже искать ее не пытается. Да, это точно сработает. Вадим снова вспомнил бесчувственную соседку и их странный роман.
В следующий раз он принес шоколадку и цветы. Она вроде бы обрадовалась, значит, сегодня не выгонит. Может быть, завтра или потом как-нибудь. Перед тем как уложить детей, она вдруг развернулась к нему и проговорила жестко:
– Тебе пора. Поздно уже.
Вадим опешил и начал прокручивать в голове то, что сейчас было: он что-то сделал не так, чем-то разозлил? Но ведь перед этим он вообще молчал, слушал, как она рассказывает про бывшего мужа, что он пил и изменял. Вадим ведь ничего не делал, просто понимающе кивал. Нужно было что-то сказать? Обозвать его гадом, уродом? Пообещать набить ему морду? Что не так? Надо было исправить. Как-то срочно все это исправить, чтобы она не выгнала его. Вадим бросился к ней и начал целовать, обнимать, прижимать к себе – она от этого обычно расслаблялась.
– Подожди, не выгоняй меня, пожалуйста! Я не могу без тебя, я уже не знаю, как я теперь буду, пожалуйста, я очень тебя прошу. Родная моя, дорогая, любимая.
Какие еще слова говорят в таких случаях? Она опешила, отстранилась, но совсем оттолкнуть не посмела. Из комнаты пришла старшая и стояла в дверях, удивленно за ними наблюдая.
– К себе иди! – ответила соседка ей резко.
Та, помедлив, ушла. Соседка высвободилась:
– Подожди, детей уложу.
Она вышла. Вадим стоял посреди комнаты и напряженно думал. Нужно как-то исправить. Первый шаг сделан. Ласковые слова ей понравились, сразу не выгнала. Нужно продолжить и ввернуть извинения, хоть он и не понимает, в чем виноват. Она ответит, станет ясно, и можно будет пообещать, что он исправится.
Она вошла и сразу же принялась мыть посуду. Она специально на него не смотрела. Видимо, ждала, что он будет делать. Вадим подошел сзади и обнял. Зашептал ласково на ухо про милую и родную и попросил прощения. Она повернулась к нему, вскинула на него глаза и, постояв так немного, вернулась к посуде. Видимо, получилось. Теперь нужно быть хорошим, сделать для нее что-то приятное, тогда все замнется, и можно будет походить к ней еще. Вадим принес со стола чашки, поставил рядом с раковиной, протер стол, убрал в холодильник кастрюлю. Она все еще молчала, но мыть стала медленнее. Видимо, постепенно успокоилась.
В спальне она погасила свет, разделась и легла. Вадим тоже разделся и лег рядом. Ему хотелось снова обнимать ее и целовать, но он боялся, что она разозлится и выгонит, поэтому не двигался. Она вздохнула – не спала. Вадим положил ей руку на талию. Она не оттолкнула. Он прижался к ней всем телом и принялся целовать, сначала в голову, потом в шею. Она развернулась к нему, обняла за шею, сунула руку ему в трусы и взялась за член. Шрамы еще не заросли окончательно, но было уже терпимо. Нужно было просто двигаться осторожнее. Вадим навалился сверху, она вставила член себе внутрь, и он медленно и осторожно двинулся. Было больно. Вадим старался двигаться медленно, чтобы не повредить там опять, но у нее внутри все сжималось, и член заголялся сильнее от каждого толчка. Нужно было терпеть, иначе она выставит его. Точно выставит. Она помогала ему, двигая тазом в такт и постанывая. Вадим тоже стонал, и она прижала ему ко рту руку. Он попытался мычать вместо стона, но боль нарастала и становилась нестерпимой, пока наконец член не опал прямо у нее внутри, и Вадим уже просто бессмысленно тыкался своим лобком ей в лобок. Она тут же перестала помогать ему – вздохнула и попыталась из-под него выползти. Вадим слез. Раз вздохнула – значит, недовольна. Что-то он сделал не так. Видимо, стонал слишком громко. Нужно было изобразить раскаяние, пока она не рассердилась снова.