Тогда он придвигает к себе телефон и набирает номер.
– Алеша? Ты знаешь, да?
Он особенно ни на что не надеется: сейчас нет работы, они не говорили месяца полтора, и Алеша может быть в самой тяжелой своей фазе. Но тот отвечает неожиданно трезво и бодро:
– Да, конечно.
– И что думаешь? Пойдем? – ох, это вряд ли. Вряд ли куда-то пойдет Алеша, скорее он объяснит, что он про все это думает. В каком цинковом гробу он видал все это, в каких отбитых печенках у него все это… И зря я ему звоню, конечно, что мучить парня зазря, мало, что ли, ему уже. А скорее всего, он ничего не будет мне объяснять, а просто…
Но Алеша отвечает:
– Да.
И они договариваются о встрече на Краснопресненской.
Он выходит и в дверях останавливается и не может выйти – в сотый раз окидывает взглядом гримерку. Зачем-то же он сюда все-таки приперся, надо что-то отсюда – и тут его осеняет: да, вот оно. Комод, ну-ка, ну-ка! В ящиках комода идеальный порядок, поди только вспомни, куда именно я его запихнул. Был такой у нас ход придуман: когда медведь Воннегут расстреливал меня из лука и пистолета – холостыми патронами, а я изображал святого Себастьяна и Александра Матросова, – вот тогда нам и понадобился – а-а-а, вот он! В полиэтиленовом пакете – аккуратно сложенный бронежилет. Ну хоть понял, зачем сюда мотался.
Он запирает комод, пакет сует под мышку и выходит. Сколько они маялись с этим медведем, и он, и дрессировщики – удивительно тупая зверюга оказалась: ничего не соображал и не хотел учиться, только жрать все время требовал. Но добрый. Сейчас в зоопарке обретается.
Цирк. Мбда. Полный цирк.
Пять вечера где-то.
– Ты бронежилет взял? Я взял. Который от медведя остался.
Ну вот сейчас он точно меня пошлет куда подальше. Но пусть его. Тут куча таких, как он, – я даже не ожидал, в форме, многие при орденах. Многие явно в бронежилетах. Я на него поглядываю так, чтобы он не заметил – как-то он на это все отреагирует? Зачем я его вообще сюда поволок? Черт меня повел, это точно. А потом спрашиваю – дескать, мне, в общем-то, плевать, просто из любопытства интересуюсь. А сам замер и жду. Сейчас он меня каааак… Но Алеша отвечает вполне спокойно:
– Да. Под рубашку поддел.
И прищуривается на чахлое солнышко.
Тепло, славно, тиной с реки тянет, дождик – то есть, то нету; хорошо. Танки, БТРы и БМП, разоренная набережная. Солдатики пломбир грызут. Народу – сосчитать не могу, много, много (но мысль не оставляет: горсточка!), все вроде сосредоточенные, как муравьи – снуют, тащат чего-то куда-то; но лица, мать честная, какие лица. Да у меня у самого на роже – все то же самое: ни черта не понимаю, взволнованный хорек, с детьми не попрощался – а, что за херь собачья в голову лезет. И фокус-фокус мой покоя не дает – то вроде все сложилось, а потом – нет, дурь какая-то выходит.
Музычка откуда-то. Эдакая мерзость.
Потом вдруг появляются наши цирковые – они сначала у Кремля были, а потом сюда прорвались как-то. Трое рабочих и трое дрессировщиков – с термосами. Орут, лезут обниматься. С Алешей аккуратно здороваются – как боялись его, когда он к нам пришел работать (страшный зверь, зверь больной, как рыкнет! – буфетчица говорила), так до сих пор и… И то сказать – есть за что.
– Гунар Григорьевич! Кофе! Алеша! Угощайтесь! Подходите все.
Они хлебают кофе по очереди; два других термоса сразу же в толпе пошли по рукам.
Музычка. Одна кукушка, другая, третья. Одна другой слюнявее, не поймешь, какая хуже. Алеша кривится, но терпит. В толпе вдруг какой-то паренек в квадратных очках и с микрофоном, за ним – оператор с камерой.
– Ты что ж… Вы что ж думаете, вас в эфир выпустят?
– Ни хрена не выпустят, – улыбаясь, говорит паренек. – Ни малейших шансов.
Опрашивает солдатиков, мужиков. Солдатики смущаются, мужики охотно блажат чего-то в ответ.