– А, так ты за смыслом! – он злобно обрадовался. – И за запахом тайги! Под грохот русских барабанов! Пуля дум-дум – цеппелин!
[Ничего ему нельзя было объяснить. Ей двадцать или двадцать один, она идет по мокрому лесу и волочет на себе тело – мокрое, тяжелое, отвратительное. Пьяное. Тело пытается петь, тянет тоненьким голосом «Лучинушку». Изрыгает гнусные матюки. Пускает слюну ей на гимнастерку. Хватает ее беспомощно за рукав – она морщится, сжимает зубы; тяжелый, мразь, а кругом такой апрель, такие сумерки – ох, братцы. Флер! Флер! Что же делать-то, что ж это делается: только что ведь, еще в марте, – смотрел своими глазами, стихи какие-то, одно было, другое – и вот пожалуйста, извольте радоваться: лучинушка. Лучинушка! Дотащив его до заблеванной разноцветной полянки, она скидывает его к другим – там кто как, кто труп, а кто силится сидеть. Один на бревнышке – связист наш, рожа расцарапанная, клок волос выдран – поймал мыша, зажал в горсти, мышь несчастный забился-забился и замер. Связист подносит кулак к носу и шепчет мышу сквозь икоту: слышь ты, аpodemus uralensis! Я победи! …тель! – разжимает кулак и, перехватив другой рукой, держит мыша за заднюю лапку на весу, тот извивается, пытается укусить истязателя за палец. – Я тебе хошь лапу оторву? Отор! …ву лапу! – Она подходит поближе и говорит: «Прекрати! Прекрати, ну!» – связист с трудом фокусирует на ней взгляд, подмигивает, пытается ухватить ее за бок. И она, глубоко вздохнув, бьет наотмашь – попадает не по щеке, а ровно в нос: связист, потеряв равновесие – он и так некрепко сидел, – валится с бревнышка вверх тормашками и ревет от боли: плечо-то у него раненое. Мышь, пролетев, плюхается в лужу и оттуда опрометью – раз – и нету. И она понимает, что жизнь закончилась, а вместо нее началась победа – и отныне они так и будут нажираться и отрывать мышам лапки, и что…]
– Называй, как знаешь, – досадливо сказала она. – Я пытаюсь тебе объяснить, а ты вместо этого… Ну поиздевайся-поиздевайся, если тебе неймется.
– Прости, – раскаялся. Временно. Чайник присвистнул, он сделал огонь потише. – Я… Короче, давай дальше.
– Ну и я решила… хорошо, пусть это смешно, да – но мне подумалось: а вдруг я там что-то пойму? А вдруг там есть какая-то цель? [Это было такое кокетство, такое вранье – но что ж она могла поделать? Не могла ж она ему правду сказать, зачем она туда поперлась, а поперлась-то за одним только: понять – а там – на этой войне – есть ли там – да что говорить, все равно никто не поймет. Продолжим, значит, нашу красивую версию.] Там другой народ, другие нервы, другой состав крови – кто может с этим справиться – никто вроде, да – а вдруг кто-то может, вдруг мы там нужны зачем-то…
– Мы! – сладострастно перебил он, только того и ждал. – Мы! Ой ты моя родненькая, золотенькая! Мы! Под бой советских барабанов, ты подумай… Твою мать, а… Что ж ты говоришь-то, что ты несешь… [Она пыталась что-то возразить, пыталась – но куда там.] Вкусить смыслов вас потянуло, прикоснуться к жизни! Поучиться! Прикоснуться к душманам, изведать кишлаков… и наркотиков – ну как же, наркотиков! Покорители… освоители… ублюдки… [Опять душит, ну блядь, ну что же это такое – ведь были же какие-то слова – и надо бы словами. Но куда там.] Явился пылкий Цицианов!
Трубку швырнул в форточку. Сумерки хлынули в комнату, задребезжала лампочка в патроне, чайник зашелся в истерике. Десять-девять-восемь-семь. Сам мудак, кому что доказал? Полез на антресоли: там был старый телефон, дисковый.
Как ни в чем не бывало:
– Послушай, что ты там мне вчера про Цинцината? Я не поленилась, достала и перечла, ты знаешь. И я тебя разгадала! Твой секрет. Ты ровнехонько как там говоришь.
– Я?!
– Да-да-да! Ты вот ровно как там, все каким-то каламбурчиком, какими-то рифмочками… или как это называется, когда слова похожи – сократись, сократик… секретик… федерация, эф-фералгация… – или как там было…
– Послушай, но это просто смешно! – возмутился он. – Это ты так говоришь, это твое свойство…
– Да господь с тобой, откуда бы у меня? Я ж старой школы, куда мне. А ты – да, я заметила. Прямо вот начала читать и узнала, все твое. Такая вот это вот иносказательность – все эдак шутейно, все прибаутками. И да, я поняла твое мне послание, нехитро ты его закамуфлировал. Про Цинцината-то. Приглашение на казнь, чего ж тут не понять. Я приглашаю вас на казнь! Очень изящно. Потому что ты трус. Один раз сказал: хочу убить – и где ты? Ну давай! Приходи! Узнавай адрес! Врывайся! Взламывай замок! Верши свой суд! Нет! Ты не придешь. Тебя только-то на один разок и хватило впрямую сказать – а дальше ты заюлил. Как ты это сказал – меркантильное сознание, рептильное? Субтильное? Так это про тебя все! Рептильный трус! «Ах, вы нас поломали! Ах, вы нас принесли в жертву!» Да черт бы тебя взял – нету никаких невинных жертв, ты сам свой прокурор. И все эти песенки твои – про поезд – вот это у тебя играло! – самоублажение! Лелеянье твоей трусости, не более того. Ты себе зубы заговариваешь, потому что ты – ох, не дурак! Потому что как только ты заткнешься хоть на минуточку, ты сам сразу поймешь: неча на эпоху валить, коли рожа крива. А у тебя – крива. [Вот тут, ничего не скажешь, – сорвалась. Не удержалась. Стыдно это было и все не то, но сил уже не было: он стыдил ее, стыдил, все эти дни – издевался, она все смиренно принимала, она каялась – но сколько ж можно-то! Вышли силы – хватит уже меня изводить, одни мы, что ль, тебе виноваты, и…] Нету тебе виноватых, дорогой мой! И если ты сам по себе никчемный, то… [Внезапно грохнуло где-то у нее в комнате и зазвенело посыпавшееся стекло.] – ой, погоди… [Пауза.]… Черт! Черт! Окно разбилось…