Я запаниковала, я всегда была ручной и домашней, ни о какой самостоятельности и речи не могло быть. Я понимала, что надо собрать все силы, надо начать думать. За одни сутки, проведенные в той комнате, я переосмыслила всю свою жизнь. Я сбросила шкуру овцы. Дом внизу охраняли два человека, ежечасно обходя периметр. Окно отменялось. Дверь заперта. Я без документов и личных вещей. Когда я выходила в ванную комнату, я увидела, как в соседней комнате девчонка рыдает, как к ней подошёл один из охранников, начал трясти её и кричать, после кинул на кровать и захлопнул дверь. В наказание он не давал ей пить и есть несколько дней. Это послужило уроком, слёзы здесь только усугубили бы ситуацию, поэтому я делала это тайком, по ночам. Я вела себя очень спокойно. Возможно, это подкупило. Через неделю меня вывезли на первую «встречу». Меня вывели из машины, мы остановились на тихой улочке, где каждый дом поражал роскошью и величием. У водителя произошли проблемы с машиной, он позвал помочь моего сторожа, всё произошло за долю секунды, я поняла, что если сейчас не побегу, то я в этом рабстве надолго, я не смою позора с тела, если будут стрелять, это всё же лучше такой жизни. И я дала дёру. Я побежала через проулки, никого не замечая, не оборачиваясь, пока не увидела огромный торговый центр, где можно было затеряться в толпе. Они видимо не сразу заметили, у меня было минут десять скрыться из виду. Я забежала в дамскую комнату, отдышалась. Я готова была вообще оттуда не выходить, потому что очень боялась встретить их. Я проторчала там около двух часов, пока не примелькалась уборщице. Она начала меня расспрашивать, но я абсолютно ничего не поняла из того, что она мне говорила. После слова «Help me», она позвала администратора, и мы общались через неё. Я не хотела никого посвящать в свои проблемы, я не знала, насколько у людей, от которых я сбежала, всё схвачено. Я сказала, что у меня украли сумочку со всеми документами и деньгами. Мне посоветовали обратиться в посольство, но это надо было ехать в Анкару, без документов и денег у меня не было шансов. Джемила (так звали уборщицу) предложила мне поработать прислугой в загородном доме, заменить её приятельницу, которая уехала домой, предположительно три месяца. Я понимала, что это идеальное прикрытие, но три месяца, эта перспектива совсем меня не прельщала, но это единственный выход. И я приступила. Я очень боялась выходить на улицу, было невероятно сложно адаптироваться в чужой стране, к чужим людям и чужой работе. Я вставала с первыми петухами и ложилась последняя в этом городе. Я загрузила себя работой, чтобы не думать, чтобы растоптать всё в себе. Я лежала, как овощ после трудного дня, а мне хотелось выбежать в лес и кричать, пока голос не осядет. Больно, когда тебя лишают конечности, но ты привыкаешь жить без руки или ноги, приспосабливаешься. А душевная боль, она затвердевает в глубине души, и ты таскаешь эту ношу всю жизнь. Я находилась в некой абстракции, как будто это не я, это не со мной, просто смирение и работа. Режим зомби.
Люди, на которых я работала, оказались вполне порядочными людьми, они сами после месяца работы, отвезли меня в посольство и помогли отправить меня на родину. Мы не вступили с ними ни в какие отношения, ни дружеские, ни даже рабочие, они не замечали меня, а я их, я замкнулась и под предлогом незнания языка всё время молчала. Поэтому они даже не заметили моего отъезда. А я, как только села в самолёт, постаралась забыть лица, имена и всё, что с ними связано.
Но я не забыла поступка. Это так сильно ударило меня, что я очнулась только в Москве. Я приехала в пустую квартиру. А раньше тут везде был смех. И он. И мы. А тут никого. Ничего. Всё выгорело. Как только я очутилась в своём районе, меня накрыло такой сильной депрессией, что я просыпалась по нескольку раз за ночь и не могла дышать. Я ни разу в Турции не проронила слезу. А дома, мои рыдания слышали все соседи. Я не могла сдерживать себя, не могла смотреть на улицу, где мы гуляли, не могла одевать вещи, в которых он меня видел, не могла спать на кровати, где мы лежали вдвоём. Музыка вся оказалась под запретом. Я даже не знала, что я такая мямля.
Прошло два месяца затворничества, я даже Мию не видела. Не могла, чтобы меня кто-то видел такой, меньше всего мне хотелось сочувствия. Это моя драма, я должна была сама перелистнуть этот лист. И это произошло. Я нашла силы, устроилась на новую работу, которую давно хотела попасть, по словам очевидцев даже мой взгляд стал строже. Я просто нашла новые цели, новые жизненные импульсы. Но до встречи с тобой, моё сердце всякий раз дрожало при упоминании отношений. Это моя история. И ты второй человек, который посвящен в неё. Я не хотела, но тебе видимо нужно было это знать, чтобы ты не думал, что моя отстранённость связана с тобой.