Марта ахнула и прикрыла рот рукой:
— Устрицы? В октябре? Да их же везти придётся чуть ли не с побережья!
— А ещё, — Лина понизила голос, словно делилась величайшей тайной, — садовники нашли последние розы в теплице — алые, как кровь! Они хотят украсить ими столы, но боятся, что цветы не выдержат до вечера…
Элиана не смогла сдержать улыбку. Живые голоса слуг, их волнение и споры вдруг сделали предстоящий бал осязаемым — не просто строчкой в программе, а настоящим событием, которое уже живёт своей жизнью, растёт и волнует всех вокруг.
— Передай поварам, — сказала она Лине, — пусть подают устрицы. Это будет достойный жест в честь моего брата. А насчёт роз… — она повернулась к Маргарет, — попроси садовника срезать их завтра утром и поставить в прохладное место. Мы используем их для центрального стола — это будет красиво.
— Сию минуту, миледи! — Лина присела в торопливом реверансе и выскользнула за дверь, уже на ходу оборачиваясь, чтобы поделиться новостями с кем‑то в коридоре.
Маргарет мягко улыбнулась:
— Видите, миледи? Весь замок уже дышит балом. И поверьте, если слуги так оживлены, значит, праздник получится на славу.
— Да, — Элиана кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Похоже, так и есть.
***
Позже, когда сумерки окутали замок, Элиана стояла на балконе своих покоев, вдыхая прохладный вечерний воздух. Где‑то внизу слышались голоса слуг, звон посуды, приглушённые звуки подготовки к предстоящему балу.
— Всё меняется, — тихо произнесла она, глядя на первые звёзды, проступившие в тёмном небе.
— Но некоторые вещи остаются неизменными, — раздался голос позади.
Она обернулась. На пороге стоял Гилберт.
— Маргарет сказала, что ты здесь, — пояснил он. — Я хотел поблагодарить тебя. За то, что… что не забыла обо мне.
— Гилберт, — Элиана подошла ближе, — ты никогда не был для меня просто слугой. Ты — друг. И я надеюсь, что так будет и дальше.
— Я тоже на это надеюсь, — он слегка улыбнулся. — И если вам понадобится помощь с приготовлениями к балу…
— Обязательно позову, — заверила она. — А теперь иди отдыхай. Завтра будет трудный день.
Он поклонился и ушёл, а Элиана снова повернулась к небу. Где‑то вдалеке послышался смех — вероятно, слуги шутили, заканчивая дневные хлопоты.
“У меня есть союзники, — подумала она. — Есть друзья. И, возможно, впервые в жизни, есть шанс на что‑то большее, чем просто выживание”.
За спиной мягко закрылась дверь — это Марта принесла тёплый плащ, чтобы хозяйка не замёрзла. Элиана накинула его на плечи и улыбнулась. Новый день обещал быть насыщенным. Но теперь она была готова к нему — не одна, а окружённая теми, кто верил в неё.
***
Ночь накрыла замок тяжёлым бархатным покрывалом. Элиана уже собиралась лечь спать — свечи догорали, отбрасывая дрожащие тени на стены, а за окном тихо шелестел дождь. Она как раз отложила книгу, когда услышала шаги в коридоре — быстрые, решительные, безошибочно узнаваемые. Дверь распахнулась без стука.
На пороге стоял Виктор. Его плащ был слегка влажным от ночной сырости, волосы чуть растрепались, но взгляд оставался твёрдым, почти жёстким.
— Милорд? — Элиана невольно выпрямилась, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Что-то случилось?
Он вошёл, плотно закрыв за собой дверь, и сделал несколько шагов вперёд. В свете последних языков пламени свечи его лицо казалось резче, черты — острее.
— Сегодня я защитил вас перед леди Изабеллой, — произнёс он низким, глухим голосом. — Вы слышали, какие обвинения она выдвигала? Говорила, что вы влияете на мои решения, что я потерял голову из-за вас.
Элиана сглотнула.
— Я… я не просила вас вмешиваться.
— Но я вмешался, — он сделал ещё шаг, теперь их разделяло всего несколько футов. — И теперь вы должны показать свою благодарность.
Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
— Милорд, я благодарна. Я готова служить вам, помогать в делах замка, но…
— Не это я имею в виду, — перебил он, и в его голосе прозвучала сталь.
Виктор подошёл вплотную. Его рука легла на её плечо — не грубо, но непреклонно. Элиана замерла, пытаясь собраться с мыслями, но он не дал ей времени. Он притянул её к себе.
В его движениях была не только власть — в них чувствовалась страсть, почти отчаяние.
Он целовал её жёстко, требовательно, но в то же время так, будто она была единственным якорем в бушующем море. Элиана хотела сопротивляться — она должна была сопротивляться, — но что-то внутри неё дрогнуло. Страх всё ещё сжимал горло, но к нему примешалось странное, пугающее волнение. Его прикосновения обжигали, дыхание смешивалось с её дыханием, и на мгновение весь мир сузился до этих ощущений. Она закрыла глаза, пытаясь отстраниться от происходящего, но тело реагировало само по себе — пульс участился, дыхание сбилось, где-то глубоко внутри просыпалось что-то новое, незнакомое.
— Вы… вы не можете так, — прошептала она, но голос звучал слабо, неубедительно.
— Могу, — он чуть отстранился, глядя ей в глаза. — И я это делаю.
Его пальцы скользнули вдоль её шеи, вниз по плечу, и Элиана вздрогнула. В этот момент она поняла, что больше не может отрицать: страх смешивался с чем-то ещё, с чем-то, что заставляло её сердце биться чаще не только от ужаса.
— Почему? — выдохнула она. — Почему именно сейчас?
— Потому что я больше не могу притворяться, — его голос дрогнул. — Не могу делать вид, что вижу в вас только служанку, советницу, гостью. Вы — всё это, но ещё вы — женщина, которая сводит меня с ума.
Элиана замерла. В его словах было столько искренности, столько неприкрытой силы, что на мгновение она потеряла дар речи. Это уже не было просто демонстрацией власти — это было признанием, вырвавшимся вопреки всему.
— Я не знаю, что сказать, — прошептала она.
— И не нужно ничего говорить, — он снова наклонился к ней. — Просто будьте здесь. Со мной. Сейчас.
Дождь за окном усилился, барабаня по стёклам, словно пытаясь заглушить стук двух сердец, бьющихся в унисон. Элиана закрыла глаза, позволяя себе раствориться в моменте — впервые не как жертва обстоятельств, а как женщина, которую хотят не только из-за долга или расчёта, а по-настоящему. Виктор медленно сократил расстояние между ними, и Элиана почувствовала тепло, исходящее от его тела, контрастирующее с прохладой дождливого вечера. Его ладонь, сухая и горячая, легла на её щеку, и этот жест был полон такой непривычной нежности, что у неё перехватило дыхание. Она видела в его глазах отражение огня из камина — там не было властности лорда, лишь глубокое, почти жадное признание её красоты. Он наклонился, и его губы едва коснулись её виска, спускаясь ниже, к линии челюсти.
Элиана невольно подалась навстречу, её пальцы зарылись в мягкую ткань его камзола, сминая её. Виктор был уникален, и в этой близости она кожей ощущала его двойственную природу — силу, скрытую в широких плечах, и невероятную мягкость движений, присущую существу, наделённому дарами обоих начал. Когда он начал медленно распускать завязки её платья, Элиана осознала, что тишина спальни наполнена лишь их прерывистым дыханием и шумом стихии за окном. Каждый его дюйм, соприкасавшийся с её кожей, казался откровением. Виктор действовал не торопясь, исследуя её так, словно она была драгоценным артефактом, требующим бесконечного терпения. Они опустились на мягкие шелка постели, и границы между ними окончательно стёрлись. Элиана чувствовала гибкость его тела, гармонию его необычного сложения, которая в этот момент казалась ей верхом совершенства.
Это не было столкновением — это было слиянием. Шёпот Виктора, едва различимый за рокотом грозы, называл её имя с такой интонацией, будто оно было единственным словом в его языке. В этом пространстве, защищённом тяжёлыми портьерами от всего мира, больше не существовало титулов и долга — только двое, нашедшие друг в друге истинное утешение. Ночь за окном бушевала, но в стенах комнаты время словно замедлилось, растягиваясь в бесконечность каждого прикосновения. Виктор замер на мгновение, вглядываясь в её лицо, и в его глазах, обычно холодных и расчëтливых, теперь плескалось искреннее, почти благоговейное тепло. Его ладонь, широкая и горячая, накрыла её руку, переплетая их пальцы так крепко, что это ощущалось как негласная клятва. Элиана чувствовала, как по её телу разливается жар, не имеющий ничего общего с огнём в камине. Ответный порыв внутри неё был подобен шторму, который бился в окна замка: такой же мощный и неукротимый. Она потянулась к нему, сокращая последние доли дюйма между ними, и их губы встретились в поцелуе, который стал окончательным признанием. В этом жесте не было ни тени сомнения — лишь чистая, концентрированная жажда другого человека.