“Сколько ещё? Сколько ещё ночей я буду вздрагивать от каждого шороха за дверью? Сколько ещё раз мне придётся притворяться спокойной, пока внутри всё кричит от ужаса?”
За окном уже совсем стемнело. Где‑то высоко в небе мерцала первая звезда, но её свет казался холодным и далёким, словно напоминанием о том, что путь к свободе будет долгим и тернистым. Элиана обхватила себя руками, словно пытаясь согреться.
“Я должна быть сильной, — мысленно сказала она себе. — Должна найти способ защитить себя. Пока он снова не пришёл…”
Элиана медленно поднялась, опираясь на стену. Её взгляд упал на стол, где лежала незаконченная вышивка — изящные лилии, вышитые серебряными нитями на льняной салфетке. Девушка подошла к столу, машинально коснулась пальцами вышивки.
Нить, которую она только что использовала, всё ещё была привязана к иголке.
Дрожащими пальцами она потянула за нить — та натянулась, затрепетала, словно живая, а затем с тихим треском порвалась. Один из лепестков лилии тут же потерял форму: стежок ослабел, и узор пошёл неровными складками. Элиана замерла, глядя на испорченную работу. В этом жесте — резком, непроизвольном разрыве нити — было что‑то от её собственного состояния: хрупкая гармония нарушена, целостность разрушена одним неосторожным движением. Она провела пальцем по искажённому узору, ощущая, как под кожей снова поднимается волна тревоги. Но в то же время в груди шевельнулось что‑то ещё — слабый, едва уловимый протест. Не против Виктора напрямую, а против самой ситуации, против незримых цепей, сковывающих её волю.
“Всё можно зашить заново”, — подумала она, но тут же покачала головой.
Следы разрыва останутся — как остаются шрамы на душе. Можно скрыть их, замаскировать новыми стежками, но они всё равно будут там, напоминая о моменте, когда что‑то внутри неё не выдержало и порвалось. Девушка взяла ножницы и аккуратно обрезала концы нити, чтобы те не торчали и не путались. Затем бережно сложила салфетку, стараясь не касаться повреждённого участка. Движения были медленными, почти ритуальными — словно она прощалась с какой‑то частью себя.
Подойдя к окну, она на мгновение прижала ткань к груди, а потом положила её на подоконник. Пусть лежит здесь — как напоминание. О страхе. О боли. О том, что даже в покорности есть своя форма сопротивления: не ломать открыто, но и не позволять себя окончательно сломить.
Элиана выпрямилась, расправила плечи и глубоко вдохнула. В воздухе пахло приближающейся грозой. Где‑то вдали прогремел первый раскат грома. Девушка улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ.
— Всё можно зашить заново, — тихо повторила она, но на этот раз в голосе прозвучала новая, несвойственная ей твёрдость.
Она задула свечу, и комната погрузилась во тьму. Только за окном по‑прежнему мерцала одинокая звезда — холодная, далёкая, но всё же светящая в этой темноте.
Глава 20
Утро выдалось туманным. Влажный воздух окутывал сад, превращая каждую ветку и лист в хрупкое произведение искусства, покрытое бисером росы. Элиана шла по гравиевой дорожке, стараясь ступать бесшумно. В кармане её простого льняного платья лежали засушенные цветы — лаванда и ромашка, собранные ещё в деревне. Они почти утратили аромат, но оставались единственным осязаемым напоминанием о прежней жизни. Она остановилась у старой яблони, чьи ветви склонялись над каменной скамьёй. Здесь, в укромном уголке сада, где редко появлялись слуги, Элиана чувствовала себя чуть свободнее. Достав из рукава сложенный лист бумаги и угольный карандаш, она села и начала писать.
Строки выходили неровными, дрожащими:
“Дорогая Анна, если это письмо дойдёт до тебя… Я не знаю, как описать, что со мной происходит. Дни здесь тянутся, как вечность.
Я стараюсь быть сильной, но иногда кажется, что я теряю себя. Помнишь, как мы с тобой собирали цветы у реки? Теперь у меня остались только засушенные лепестки — всё, что связывает меня с домом…”
Элиана замерла, подбирая слова. Она хотела рассказать подруге о Гилберте, о разговоре с лордом Виктором, о том, как страх и надежда сплетаются в её душе в один тугой узел. Но как передать это на бумаге, не подвергая Анну опасности?
Она склонилась над листом, выводя последнюю фразу:
“Если ты получишь это, знай — я думаю о тебе каждый день. И молюсь, чтобы однажды мы снова увиделись…”
В этот момент за спиной раздался хруст гравия. Элиана вздрогнула, резко обернулась и увидела Виктора. Он стоял в нескольких шагах от неё, в утреннем свете его лицо казалось особенно строгим. Взгляд его мгновенно упал на бумагу в её руках.
— Что это? — спросил он, делая шаг вперёд.
Элиана поспешно сложила лист, прижимая его к груди:
— Ничего, милорд. Просто… набросок.
Виктор подошёл ближе, его шаги звучали твёрдо и неумолимо.
— Покажи, — он протянул руку.
Девушка заколебалась, но перечить не посмела. Дрожащими пальцами она протянула ему письмо. Виктор развернул лист, пробежал глазами по строкам. Его лицо потемнело.
— Анна? — произнёс он с холодной усмешкой. — Кто это? Подруга из деревни?
Элиана молчала, опустив глаза.
— Значит, ты всё ещё цепляешься за прошлое, — его голос стал жёстче. — За тех, кто остался там, за стенами замка. — Он сложил лист пополам, затем ещё раз — и резким движением разорвал его на две части. Потом ещё и ещё, пока бумага не превратилась в клочки, которые он бросил на землю. Ветер подхватил их, разметав по мокрой траве. — У тебя нет прошлого, — произнёс Виктор, глядя ей прямо в глаза. — Есть только я. И настоящее, которое я даю тебе.
Элиана почувствовала, как к горлу подступает ком. В кармане пальцы невольно сжались вокруг засушенных цветов — крошечного символа её прежней жизни. Она не подняла глаз, боясь, что в них он увидит то, чего не должен: боль, обиду, бунт. Виктор сделал шаг ближе, взял её за подбородок, заставляя поднять голову.
— Посмотри на меня, — приказал он.
Она подчинилась. В его взгляде читалась смесь властности и чего‑то ещё — чего‑то, что она не могла определить. Нежность?
Вина? Или просто новое проявление власти?
Не говоря больше ни слова, он наклонился и поцеловал её. Не нежно, но уже не так грубо, как в первый раз. В этом поцелуе была не только сила, но и странная, почти болезненная настойчивость — словно он пытался не просто подчинить, а убедить её в чём‑то. Убедить, что его мир — единственный, который имеет значение.
Элиана стояла неподвижно, чувствуя, как его руки скользят по её плечам, спускаются вдоль спины. Она не сопротивлялась, но внутри всё сжималось. Пальцы в кармане всё ещё сжимали засушенные цветы, и это прикосновение к чему‑то родному, далёкому, давало ей силы не сломаться окончательно.
— Милорд, — прошептала она, опуская глаза, щёки вспыхнули румянцем.
Виктор смотрел на Элиану, а потом резко сократил дистанцию. В его облике, сочетавшем в себе мужскую силу и женственную грацию, вспыхнула властная решимость. Он не терпел промедления.
— За дерево, — прорычал он властно, указывая на огромный дуб в укромном углу сада, где густая листва скрывала от посторонних глаз.
Его голос был как удар хлыста — не терпел возражений. Элиана задрожала, но ноги сами понесли её туда, сердце колотилось в груди. За стволом дуба она остановилась, прижавшись спиной к шершавой коре, платье намокло от росы. Виктор подошёл вплотную, его мускулистое тело в расшитом камзоле нависло над ней. Руки грубо схватили её за талию, прижимая к себе. Его действия не были нежными, в них сквозила доля болезненной настойчивости, словно в этот критический момент ему нужно было закрепить свою власть над ней физически.
— Ты моя любовница, Элиана. Твоë тело создано для меня. Поняла? — прошептал он в ухо, дыхание обожгло кожу.
Она кивнула, губы дрожали:
— Да, милорд… Я ваша…