Наконец они подошли к двери камеры, и Амелия привстала на цыпочки, чтобы заглянуть в зарешеченное оконце. Гам, на присыпанном сеном полу, лежал мускулистый горец в килте. На его руках были кандалы, прикованные к стене цепью. Длинные черные волосы закрывали лицо, не позволяя разглядеть его. Но Амелии незачем было видеть его лицо. Она успела изучить каждый дюйм его тела и к тому же с легкостью узнала знакомый зеленый плед Маклинов. Сомнений в том, что перед ней Дункан, не было, но она не могла понять, спит он или потерял сознание. Возможно, он уже мертв.
Ее пульс участился. Она обернулась к молодому солдату, который неуклюже возился со связкой ключей.
— Пожалуйста, скорее!
— Прошу прощения, миледи. — Наконец тот нашел нужный ключ и отпер тяжелую деревянную дверь. Она заскрипела на ржавых петлях, когда солдат распахнул ее сильным толчком. — Вы можете его не бояться, — добавил охранник. — Может, он и похож на чудовище, но закован в цепи и не способен причинить вам вред. Я подозреваю, что к утру он умрет, а если нет, то его все равно повесят.
Сердце Амелии болезненно забилось в груди, но она сделала над собой усилие и, входя в камеру, сохранила видимость спокойствия.
— Хорошенько взгляните на него, — произнес охранник, — а затем я провожу вас обратно к выходу.
Она обернулась к солдату.
— Мне необходимо немного здесь побыть. Я кое-что должна ему сказать. Наедине, если вы не возражаете.
Он изумленно вздернул подбородок:
— Разумеется, миледи. Я понимаю. Я вас оставлю, но буду рядом. Я буду сразу за дверью, в коридоре. Позовите меня, если вам понадобится помощь.
Он закрыл дверь и оставил ее в камере с узником.
Глядя на Дункана, без сознания лежащего на полу, она чуть не задохнулась от мучительной боли, стиснувшей ее сердце. Его волосы слиплись от запекшейся крови. Разбитая кисть левой руки была изуродована и распухла. Ноги были покрыты порезами и ушибами. Она опустилась перед ним на колени и прошептала:
— Это я. Пожалуйста, поговори со мной, Дункан. Ты меня слышишь? Ты можешь открыть глаза? Ты можешь двигаться?
Ответа не было.
Она наклонилась ниже и отвела вьющуюся прядь волос в сторону, чтобы прошептать в самое ухо:
— Дункан, проснись. Прошу тебя, проснись!
Внезапно он дернулся и натянул цепи. Перевернувшись на спину, он несколько секунд дергал ногами, пытаясь встать. Но нанесенные ему повреждения были таковы, что все его попытки не увенчались успехом. Застонав в отчаянии, узник начал извиваться и корчиться на полу.
В то же мгновение в камеру ворвался охранник.
— Миледи, вы в порядке? — В его голосе слышалась паника.
— У меня все хорошо, — ответила она. — Пленник проснулся, вот и все. А теперь оставьте нас, пожалуйста. Скорее!
Охранник нехотя попятился и закрыл за собой дверь.
— Попытайся не шевелиться, — обратилась она к Дункану, стараясь говорить как можно тише, чтобы охранник ее не услышал. — Ты ранен. У тебя, кажется, сломана рука.
Но дело было не только в руке. Она смотрела на обезображенную маску, в которую превратилось его распухшее до неузнаваемости лицо. Нос был сломан, скула раздроблена, его разбитые губы воспалились. Этим объяснялось, почему его никто не узнал. Даже ее дядя не связал бы этого человека с графом Монкриффом. Во всяком случае, пока он находился в этом состоянии.
— Бог ты мой, — прошептала она, — что они с тобой сделали?!
— Я не помню. — Он силился сделать вдох. — О, боже, мои ребра!
— Они застали тебя в пещере, — сообщила ему она. — Тебя задержал тот самый солдат, который напал на меня на пляже. Он узнал тебя, Дункан. Мне так жаль! Это я во всем виновата. Если бы я не сбежала тогда...
Он пытался дышать ровно, и, похоже, ему удалось справиться с болью.
— Нет, не извиняйся. Во всем виноват только я и никто другой. Ты не сделала ничего дурного, девушка.
Это было невыносимо. Прижавшись лбом к его плечу, она разрыдалась.
— Что я могу сделать? Как я могу все исправить?
— Ты уже дала мне то, что я хотел. Мне достаточно того, что я вижу твое лицо и слышу твой голос. Я думал, что ты уже вернулась в свою страну и я тебя больше не увижу. Я думал, что ты меня ненавидишь.
Она подняла голову.
— Что ты, это совсем не так!
— Но теперь ты должна принять то, что я дикарь. Тебе был нужен джентльмен, но разве джентльмены бывают такими окровавленными и искалеченными?
— Я не могу это принять.
— Но ты можешь простить мне все, что я совершил?
— Да, — не задумываясь и ни секунды не колеблясь, ответила она. — Я тебя прощаю, но я не могу видеть тебя в таком состоянии.
Он покачал головой.
— Если я сегодня здесь умру, эта смерть будет лучше любой другой. Теперь я знаю, что ты меня не ненавидишь, что тебе не угрожает Беннетт и что ты находишься под защитой и опекой своего дяди. Он хороший человек. Позволь ему отвезти тебя домой и знай, что я ничего не хотел бы изменить в своей нынешней ситуации.
— Пожалуйста, не говори так.
— Я должен все это сказать, девушка, пока у меня еще есть такая возможность. Я хочу, чтобы ты знала, что я ни о чем не жалею, а благодаря тебе у меня есть надежда и в лучшем из миров. Если бы ты могла послать за священником...
Она затрясла головой:
— Нет!
Амелия оглянулась через плечо, опасаясь, что войдет охранник.
— Я не буду посылать за священником. Я собираюсь вытащить тебя отсюда. Никто не знает, кто ты на самом деле. Если бы мне удалось доставить тебя в замок Монкрифф...
Он закрыл глаза и покачал головой.
— Что с того, что Мясник был способен положить двадцать человек и вынести тебя отсюда на одном плече, девушка? Теперь я сломлен. Я уже никого не убью, и мне никогда не покинуть это место.
Она села на корточки и с яростью уставилась на него, затем встала.
— Нет, ты его покинешь, потому что я не сдамся. Охранник!— закричала она. — Выпустите меня отсюда! И, бога ради, на этот раз будьте попроворнее со своими ключами.
Дверь в офицерский барак распахнулась, и в нее вошли пятеро одетых в мундиры солдат с мушкетами наготове.
— Майор Джек Кертис, вы арестованы.
Кертис, который сидел за столом в компании еще четверых офицеров, поспешно вскочил. Остальные тоже встали, изумленные таким оборотом событий.
— В чем меня обвиняют? — не веря собственным ушам, спросил Кертис.
— В пьянстве и попытке изнасилования.
Солдаты окружили его. Один отнял у него пистолет и саблю, а другие схватили его за руки.
— Я требую, чтобы мне сообщили имя того, кто меня обвиняет!
— Герцог Уинслоу в интересах своей племянницы леди Амелии Темплтон. Ну и ну, майор! Как вы могли напасть на аристократку? Стыдитесь!
Они грубо выволокли его из комнаты и отвели в тюрьму.
В какой-то момент в течение ночи в камеру Дункана вошел врач, и после его ухода Дункану снились ангелы, жемчуга его матери и зеленые, оттенка лесного мха, глаза Амелии. Он чувствовал ее руки на своих ранах. Они исцеляли их, и он смутно ощущал, как она осторожно целует его в лоб, обмывает его лицо чистой теплой водой и время от времени отходит, чтобы отогнать от двери солдат в красных мундирах...
Разумеется, он был один и прикован к стене. Все остальное было нереальным. Амелии в камере не было. Она была в каком-то другом месте. Но он крепко спал всю ночь и не чувствовал боли.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Амелия не спала, расхаживала по своей комнате и лишь отчаянным усилием воли сохраняла спокойствие. Она не могла позволить себе погрузиться в меланхолию и признать положение безысходным. Она не имела права угодить в ловушку слез и причитаний, понимая, что, утратив самообладание, ничего не добьется.
Дункан был искалечен и заключен в тюрьму. Но он был жив! Она благодарила Всевышнего уже за это, понимая, что обстоятельства его поимки легко могли привести к совершенно иному исходу. Еще не все было потеряно. Пока он был жив, была жива и надежда. А пока была надежда, оставался шанс его спасти.