Очевидно, только глубоко больной человек мог получить от этого удовольствие.
Он отпустил мои запястья, и его рука зашарила по тумбочке. Секунду спустя Торин снова возник перед глазами с самодовольной ухмылкой на губах.
— Свет остается включенным.
Это было все, что он сказал, прежде чем слезть с меня и снова завалиться на бок спиной ко мне.
Сволочь. Ненавижу, когда он устраивает эти сексуально заряженные запугивания. В основном потому, что ему всегда удается заткнуть мне рот.
Я лежала в постели, ворочалась и думала. Мысленно усмехнувшись, я натянула одеяло по плечи и произнесла:
— А ты не думал, что я застонала, потому что меня чуть не вырвало?
Сколько бы времени мне ни потребовалось на этот жалкий ответ — это было слишком долго. Взгляд через плечо Торина подтвердил, что он спит, черты его лица казались мягче, чем когда-либо. Он совсем не походил на того воина-ветусианца, который вырвал пистолет из моих рук. На долю секунды он стал парнем, о котором мне хотелось узнать побольше.
Боже, я точно свихнулась.
Но когда он тащил меня по грязному полу аптеки, ненавидеть Торина было проще. Извинение. Признание. То, как он отстранился потом, дал мне пространство. Из-за этого ненавидеть его стало чуть сложнее, не так инстинктивно.
Определенно, он нравился мне гораздо больше, когда вел себя как говнюк. Как сейчас.
Я провела рукой по тумбочке и выключила свет.
— Мва!
Бормотание просочилось в мое подсознание. Веки были тяжелыми, разум наполовину спал, но слух обострился.
— Мва!
Бормотание перешло в крик. Крик — в вопль. Кровать заходила ходуном.
Грудь наполнилась паникой, бешеный пульс быстро заглушил отчаянное хрипение, доносившееся прямо рядом со мной. Я села и оглядела темную комнату. Клочок лунного света из окна ломался на мечущихся руках Торина. Почему темно? Это я выключила свет?
— Торин! — Я схватила его за руку и потянула, пальцы соскользнули с холодного пота, покрывавшего его кожу. — Проснись. Проснись!
Его рука врезалась мне в челюсть, словно металлический прут. Я отлетела назад и отползла от него на четвереньках, боль пронзила корни коренных зубов.
— Дор’ча! — кричал он снова и снова. Паника в его голосе сотрясала стены и оглушала.
Я лихорадочно шарила пальцами по тумбочке, нажимая на все кнопки подряд. Шторы открывались и закрывались. В разных частях комнаты раздавались механические щелчки. Свет выключился, погас и, наконец, загорелся снова.
Торин резко сел, на его лице застыли неприкрытый ужас и паника. Он безумно водил рукой по простыням, голос его стал тихим:
— Иден…
Я сглотнула, не зная, что делать. Челюсть ныла, но это было ничто по сравнению с внутренними мучениями Торина. Измученные, горящие глаза встретились с моими, и он словно сдулся, став вполовину меньше того ветусианца, которым был несколько часов назад. Он сидел со сгорбленной спиной и поникшими плечами — лишь дрожащая тень гордого и сильного Командора.
— Я здесь, — сказала я, подползая ближе.
Руками с выступившими венами он обхватил меня, но скорее ища опоры, чем объятий. Его глаза были широко раскрыты, но взгляд оставался расфокусированным. Дыхание было шумным и тяжелым, будто он только что чудом спасся. Голова тяжело легла мне на плечо, тело пробивала дрожь.
Чувство вины сжало мое сердце так крепко, что оно забилось быстрее и яростнее, отдаваясь гулом в ушах. Перспектива проснуться пару раз из-за света внезапно показалась не такой уж плохой.
Я сидела так долго, не зная, замереть ли мне или прикоснуться к нему. Видеть его таким слабым, как я… Я же должна была злорадствовать? Вместо этого я чувствовала к нему обычную жалость.
— Я… — Его голос дрогнул, оборвался. Он сглотнул, прежде чем попытаться снова. — Я ударил тебя?
— Нет. — Ложь вылетела без колебаний.
Я провела пальцами по его волосам, ожидая, что они будут жесткими как щетина, но они оказались удивительно мягкими и послушно ложились туда, куда я их направляла. Он не просил не трогать его. Просто терпел без жалоб.
Усталость подкосила меня, тело изнывало под тяжестью его мускулистых рук. И все же я продолжала обнимать его, пока он не отстранился сам, отводя взгляд.
— Мне правда жаль, что я выключила свет.
Извинение вырвалось само собой. Это должно было остаться невысказанной мыслью, но вид сломленного Торина что-то во мне изменил. Сочувствие змеей проскользнуло сквозь ту огромную стену, которую я возвела вокруг себя.