— Господь милосердный, этот мужчина — мой суженый. Знаете, я не поверила, когда мне сказали. Я так и заявила: «Этот упрямый осел — моя пара? Вы уверены?» Клянусь, так и сказала. Мы женаты больше сорока трех лет. Видимо, правда. — Она погладила Габи по щеке. — Нет никого лучше моего Ларри.
Она постучала костяшкой по голове.
— Опухоль мозга. Во мне не осталось сил бороться, когда они нашли меня прикованной к больничной койке. В те дни я уже даже мужа не узнавала. Просто незнакомец, который держит меня за руку. Но они заменили мои клетки одну за другой, и сегодня проверят, плотно ли привинчена моя голова.
— Я очень за вас рада. — И я не лгала.
— Не все так плохо в их приходе, — сказала она, и в ее глазах блеснули слезы. — Они исцелили столько же боли, сколько причинили. Я потеряла сына в Афганистане. В тот день, когда рухнули башни10, он записался добровольцем и уехал в учебку. Никто и никогда не возместит мне то утро, когда он вернулся в накрытом флагом гробу.
На какое-то время воцарилась тишина.
Я думала не только о ее потере, но и о своем отце. Сердце опускалось все ниже с каждым вдохом. Но оно еще не достигло дна. Это случилось, когда женщина продолжила.
— Вы, должно быть, сильная женщина, — сказала она, возвращая мне успокоившегося Габриэля. — Не у каждого хватит доброты в сердце, чтобы растить ребенка чужого вида, зная, что через четыре года его придется отдать. А учитывая того, что на подходе… — Она шумно выдохнула. — Если эта кроха — мальчик, да помилует Бог вашу бедную душу и даст вам сил.
Я тяжело сглотнула, буквально выталкивая вопрос сквозь онемевшие губы:
— Что вы имеете в виду под «отдать через четыре года»?
Ее глаза округлились — красные прожилки на белках резко выделялись на фоне темной, морщинистой кожи.
— Ох, деточка, я сболтнула лишнего. Ларри велел мне не болтать об этом, но мы-то знаем, что это неправильно.
— Я… Ч-что вы имеете в виду?
Она нервно оглядела комнату, ее взгляд метался от одного ребенка к другому, от матери к матери. Она коснулась моей щеки, и ее дыхание обожгло мое ухо, когда она прошептала:
— Они забирают мальчиков в тот стратум, к которому их припишут, как только им исполняется четыре. Ветусианец, человек, гибрид — для них нет разницы. — Ее голос стал тяжелым от удушающей честности. — Я думала, вы знаете. Ж-женщина вашего положения. Так близко к верхушке.
Я прижала Габриэля к груди, мои пальцы казались ледяными на фоне его теплого тела. И пока оцепенение разливалось по мне, пожирая целиком, я напоминала себе, что нельзя впиваться ногтями в его плоть, как бы сильно мне ни хотелось за что-то уцепиться. Чтобы не упасть.
Мои губы разомкнулись.
Слов не было.
Потом она сказала что-то еще. Шепотом.
Но все, что я слышала — это гул крови в ушах и резонирующий в черепе стук сердца. Какой бы набитой ни была эта комната, на мгновение я осталась совершенно одна. Даже Габи в моих руках вдруг стал невесомым, словно его уже забрали.
Все будет хорошо.
Уверена, все не так.
Я повторяла это себе снова и снова. А потом пришло воспоминание о той сумасшедшей женщине в НУФАКе.
«Я потеряла сына».
В тот день это не имело смысла, потому что вторая половина фразы отсутствовала. Застряла у нее в горле, сдержанная агонией и горем.
Я потеряла сына…
…потому что они его забрали.
— Иден.
Голос был достаточно резким, чтобы полоснуть по моему и без того кровоточащему сердцу. Если бы я посмотрела на пол, нашла бы я там лужу крови?
— Иден, — повторил голос. — Врач готов вас принять.
Я уставилась на целителя, его лицо выражало примерно ту же степень раздражения от долгого ожидания, что и у каждой матери в этом зале. Видимо, некоторые вещи никогда не меняются. Я позволила этой мысли на мгновение осесть в голове.
Сжатие моей руки — последнее, что я осознала, прежде чем встать со стула. Ребенок в одной руке, пальто в другой — я могла бы с тем же успехом парить над полом. Я ни разу не почувствовала металла под ногами.
— Ваши показатели в норме. Анализы крови хорошие. Образец мочи идеален. — Он указал на дверь кабинета. — Он сейчас подойдет.
Я вошла внутрь и села в очередное кресло в состоянии шока, действовала на автомате. Как они могли так поступить с женщинами? С детьми?
Как Торин мог так поступить со мной?
Ветусианец он или нет, я любила Габи, и мысль о том, чтобы отдать этого ребенка, сжимала мое сердце тисками. Мысль о том, чтобы отдать своего нерожденного малыша меньше чем через четыре года, превращала его в труху. Все эти разговоры о семье, о том, чтобы растить детей вместе и…