— Я в порядке.
Но это была ложь.
В глубине души я чувствовала себя величайшей дурой на планете. Возможно, во всей вселенной. Я так усердно работала, чтобы внести свой вклад. Чтобы сделать этот мир лучше для всех. И ради чего? Чтобы давать детям мать только для того, чтобы Империя вырвала их через четыре года?
Сто семь.
Количество моих усыновлений.
Умножьте на три, и я получу число сердец, которые разобьются через четыре года, и это будет моя вина. Не считая моего. Не считая Габи. И уж точно не считая Торина, потому что у него нет сердца.
«Другой ветусианец мог бы поклясться тебе в любви и предложить сердце, но я не стану притворяться, что способен на нечто подобное».
Он предупредил меня за несколько часов до того, как сделал своей. Черт. Почему я была такой идиоткой?
Легкие наполнились свинцом, я боролась за каждый вдох. Как я могла поверить, что он действительно меня любит? Хуже того, как я могла позволить себе влюбиться в него?
Скайкар въехал на дорожку и плавно остановился, но я продолжала сидеть, прижавшись лбом к стеклу. Не в силах говорить, думать. Не в силах чувствовать.
— Я надеялся, ты будешь больше рада увидеть нашего ребенка, — сказал Торин.
— Ну, знаешь что? Я тоже на это надеялась. — Я нажала кнопку, чтобы дверь отъехала в сторону. — Но это было до того, как я узнала, что у меня есть всего четыре года с сыном, прежде чем твои сородичи придут и заберут его у меня.
Глава 27
Торин
Я шел следом за Иден, увязая по икры в снегу, морозный воздух обжигал разгоряченные легкие.
— Ты же поскользнешься и упадешь!
Но моя пара не слушала.
Она высоко поднимала ноги, снег лип к подолу ее длинного зимнего платья, и этот белый порох с яростью прессовался под каждым ее шагом. Что-то привело ее в бешенство, какого я не видел уже давно, а может, и никогда прежде.
Я вошел за ней в дом и молча наблюдал, как она укладывает нашего сына в гравитационные качели. Малыш уже проявлял признаки беспокойства: его головка дергалась резкими, прерывистыми движениями, будто и он почувствовал, как изменилась атмосфера. Воздух в комнате так и искрил от недосказанности, но Иден понадобилось лишь несколько секунд, чтобы дать словам волю.
— Это правда? — спросила она, и лицо ее исказилось в гримасе, точь-в-точь как в тот день, когда она узнала о смерти отца. — Ты действительно придешь и заберешь у меня Габриэля, когда ему исполнится четыре? И того ребенка, которого я ношу сейчас, через год после него?
— Зачем ты спрашиваешь? Ты давно знаешь о стратах. — Я вскинул руки и в недоумении покачал головой. — Их призовут, как и всех детей до них.
— И когда я увижу их снова?
Я выпрямился.
— Когда они полностью созреют и завершат обучение.
— Боже, скажи мне, что это неправда. — Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. — А как же человеческие мальчики? Гибриды?
— Все до единого. А скоро за ними последуют и девочки.
— Скажи, что ты скрывал это от меня намеренно.
Я прищурился.
— С чего бы мне скрывать это намеренно? С нашей первой встречи я был с тобой предельно честен.
Я видел, как та кроха привязанности, что зародилась в ней ко мне, гниет прямо на глазах.
— Лучше бы ты был лжецом, — бросила она.
— О чем ты?
Она закрыла глаза.
— О том, что я предпочла бы быть с лжецом, чем с мужчиной, у которого нет ни сердца, ни совести, ни понятия о семье.
Иден резко прижала ладони ко рту. Вместо того чтобы закричать, она будто втянула крик в себя, и карие глаза темнели с каждой секундой, пока она сверлила меня взглядом.
— Ты… — это было все, что она сказала, стремительно сокращая расстояние между нами. Она изо всех сил толкнула меня в грудь, заставив пошатнуться. — Ты обещал, что я смогу растить нашего ребенка!
Ее кулаки забарабанили по моей груди — тук… тук… тук… — и каждый удар сопровождался звуком, средним между стоном и криком. В голове воцарился хаос, я перехватил ее запястья, понимая, что она причиняет больше боли себе, чем мне.
— Прекрати! — прорычал я. — Немедленно прекрати эту чепуху. Мы будем растить этого ребенка вместе, как растим сейчас Габриэля.
— И как долго, а? Как долго я смогу быть матерью, пока твой вид не придет и не отберет их у меня?
— Мой вид? — По спине пробежал холодок. — Больше нет «твоего» или «моего» вида, Иден. Есть только мы.
Стоило мне отпустить ее запястья, чтобы взять за подбородок, как ее пальцы вцепились в ткань моей формы, и она просто осела на пол.