— Что вы здесь делаете? — Каталина, наконец, обрела голос, стараясь заглушить нараставшее с каждой секундой волнение. — Зачем вы здесь?
Сухое, изборожденное мелкими морщинками лицо дернулось в подобие улыбки:
— Приветствую вас, сеньора, — сказала Эуфимия Майора, и ее черные, пронзительные глаза впились в бледное лицо Каталины. — Я приехала по просьбе своего племянника.
— Сеньора, — в разговор вступилась Беатрис, экономка широко улыбалась, — я рада видеть вас в добром здравии! Я думала, вы простужены и лежите в постели, вам настолько худо, что вы не в силах подняться, а наш бедный сеньор сбился с ног, подыскивая вам лекаря, но так как не смог найти достойного, послал в Сент-Ферре.
Каталина мгновение смотрела на Беатрис, а затем обратила взор на целительницу. Глубокие черные глаза ярко выделялись на фоне сморщенного желтоватого лица старухи. Эуфимия смотрела прямо, не отводя взгляда, и тогда Каталина поняла, гадалка точно знала, зачем она здесь. Очевидно, Себастиан дал повитухе весьма недвусмысленные указания, которые та приехала исполнить. Как же так? Он ведь обещал подумать! Неужели она в нем ошиблась? Это неожиданное открытие поразило ее, как раскат грома на ясном небе! Ее мольба для него оказалась пустым звуком, а приводимые ей доводы не слишком убедительны. Каталина судорожно вздохнула. В сердце, будто кинжал вонзили. Она покачнулась, но в последний момент удержалась за спинку кресла. В какой-то миг ей почудилось, что в черных, как ночь глазах промелькнуло неприкрытое торжество, но она моргнула и обманчивая иллюзия исчезла так же быстро, как возникла. Единственное, что осталось неизменным, это полная уверенность в истинных намерениях Эуфимии.
— Как видишь, моя добрая Беатрис, — проронила Каталина, приложив немало усилий, чтобы заставить себя улыбаться, — я в добром здравии, чего и тебе желаю.
— Тогда я не понимаю, — экономка растерянно развела руками. — А где сеньор де Кабрера?
Каталина подала знак слугам и вскоре гостьи сидели, словно знатные особы, в мягких креслах у жаровен с углями и грели озябшие от долгого путешествия конечности. Им подали горячий шоколад и булочки с медом и миндальным кремом, после чего маркиза отпустила прислугу и, оставшись с двумя женщинами наедине, отважилась положиться на судьбу.
— Маркиз в отъезде, срочные дела заставили его отбыть в Мадрид, — ответила она Беатрис, — а когда вернется, не сообщил. Вы же здесь и я, сказать по правде, теряюсь в догадках, что могло позвать вас в эту несусветную даль да еще в промозглую погоду?
И снова на высохшем пергаментном лице старой повитухи отразилось странное удовлетворение. Возможно ли, что ей привиделось? Боже, да она сходит с ума. Но это и не удивительно, если вдуматься, с каким радушием она принимает ту, которая приехала лишить ее самого дорогого.
Между тем Эуфимия не притронулась к лакомому угощению, а протянула скрученные пальцы поближе к жаровне, видимо, старые кости мучили ее куда сильнее голода.
— То, зачем я приехала, — без лишних церемоний заговорила Эуфимия низким, шелестящим голосом, — требует немедленного вмешательства. В письме мой племянник был настойчив и вполне убедителен. В этом вопросе я полностью на его стороне и, чтобы для вас не было опасных и просто роковых последствий, — прибавила она, сделав на последних словах заметное ударение, — советую поторопиться, сеньора. Думаю, завтрашний день вполне подойдет для…
У Каталины не было ни сил, ни тем более желания выслушивать невыносимые для ушей, отвратительные, просто ужасные речи. Она гордо вскинула свой маленький подбородок и гневно прошептала, кладя руки на плоский живот:
— Я ни за что не дам убить свое дитя!
— Что?! — Беатрис подскочила на месте, едва не опрокинув на ковер полный поднос еды. Чашки с блюдцами жалобно зазвенели, а экономка изумленно взирала на Каталину со смешанным чувством радости и страха, не обращая внимания на большое пятно от шоколада, расплывавшееся по ее подолу.
— Все верно, ты не ослышалась, Беатрис. Эта, так называемая целительница, на самом деле хочет навредить моему еще не рожденному ребенку.
Высокая дородная матрона подлетела к Каталине, словно на спине у нее выросли крылья и, перебирая в руках четки, встала, в восхищении тараща глаза, как перед святой.
— Это чудо, сеньора, самый счастливый день за долгое время! У Сент-Ферре появится наследник! Я так долго молилась, Господь и Пресвятая Дева услышали меня, — на ее покрасневших веках выступили слезы. — Но что я слышу?! Как же Эуфимия может навредить вашему ребенку, донья Каталина? — она растерянно обернулась к Майоре. — Да что здесь происходит, в самом деле? О чем вы говорите? Я ровным счетом ничего не понимаю.