Ночь превращалась в нескончаемый кошмар, где реальность и безумие сливались в одно. Мирон знал, что если он сдастся, он перестанет быть человеком. Но каждый раз, когда он пытался биться с этой тьмой, Нить становилась сильнее.Свет в коридоре моргал — так, как моргает глаз умирающего животного. Мирон стоял в дверном проёме, не решаясь войти в свою комнату. Он не мог объяснить, почему. Вроде бы всё было, как всегда: старая дверь, скрипучий пол, ободранные обои. Но воздух внутри... он казался густым, как сироп, и пах чем-то кислым, будто протухшее молоко в глухом подвале.
Он шагнул вперёд — и в тот же миг услышал, как что-то упало за спиной. Резкий разворот. Пусто. Нить любила такие трюки. Она не нападала в лоб — она ползла в мозг, капля за каплей.
Его комната встретила его полной тишиной. Слишком полной. Даже уличный шум исчез. Мирон закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал, как выстрел. В зеркале — его отражение, но с искажением. Оно улыбалось. Сам Мирон — нет.
Он подошёл ближе. Глаза в зеркале... были чёрные. Совсем. Без белков. Как у дохлого рыбака, всплывшего с озера, о котором ходили страшилки у старух во дворе. И вот зеркало шепнуло.
— Мирон... ты же слышишь их, да?
Голос не был его. Это был голос его матери. Той, что умерла три года назад. Только... мать не говорила так. В этом голосе было слишком много гнили, слишком много холода.
Он отшатнулся. Хлопнуло окно. Сквозняк. Или нет?
На полу, около кровати — маленькие следы. Детские. Как будто босиком по пыли прошёл ребёнок. Но они были тёмные. Как будто в грязи. Или в чём-то хуже. Они тянулись к шкафу.
Мирон не хотел смотреть. Но тело — само пошло. Шаг. Второй. Сердце билось где-то в горле, как зверь, запертый в клетке.
Он дёрнул дверцу. Медленно.
А там... кукла.
Сломанная. Без глаз. Рот сшит нитками. Те самые, алые. Он знал их. Узнавал. Это была та же ткань, которой мать зашивала ему коленки в детстве.
Кукла повернула голову. Хруст.
— Хочешь, я зашью тебе рот? — прошептала она.
Мирон закрыл глаза. Это галлюцинация. Это просто галлюцинация.
Он открыл — и кукла была уже на кровати. Ближе. Гораздо ближе. Она сидела, как человек. И держала в руках фото.
На фото — он. И Лиза. Обнявшись. Но лицо Лизы было вырезано. Вместо него — пустое, белое пятно. И кровь. Она капала с фотографии, как будто снимок был живым.
Кукла снова прошептала.
— Ты помнишь, как она плакала? Ты же видел, Мирон. Ты не помог. Ты стоял, как камень. Ты уже тогда был один из нас.
Он схватил фото и швырнул его в стену. Но оно не упало. Оно прилипло. Как будто впиталось в обои. И из обоев поползла трещина. Вниз. К полу. Широкая. Живая.
Из трещины вылез палец.
Бледный. Детский. С длинным чёрным ногтем.
Мирон заорал.
Он не слышал своего крика.
Тишина была глухой, как в вакууме.В уголке — мелкими буквами, будто гвоздём:
"Ты теперь наш.
Он сидел на кухне. За окном — дождь, мутный, как гной из вскрытого нарыва. Пахло пылью и старым маслом. Тарелка с макаронами остыла, но он всё равно жевал, будто на автомате. Мама ушла рано. Отец... Он давно не вспоминал об отце.
Именно это Нить и заметила.
Сначала — мельком.
На стене над плитой был старый семейный снимок. Его не было там. Просто мама. Отец. Какой-то парень в футболке с суперменом. Но ведь он помнил, что был на этом фото. Он помнил!
Он подошёл ближе. Фото было настоящим. Бумага. Клей. Но… где он? Почему его нет?
Он коснулся стекла — и вдруг фото задрожало, как вода в луже. А потом... пальцы провалились внутрь. Прямо сквозь стекло. Он попытался отдёрнуть руку, но уже было поздно.
Его всосало внутрь.
---
Он стоял в старой квартире, в которой жил в детстве. Пахло кошками и мокрыми тряпками.
Было тихо. Слишком. Даже тишина будто была мертвой.
На полу сидел он сам. Маленький. Года четыре. С соской. Глаза распухшие от слёз.
— Даня? — позвал он сам себя. — Это что за хрень?
Ребёнок поднял взгляд. И заговорил. Голосом взрослого, хриплым, будто прокуренным:
— А ты помнишь, что тогда случилось? Или притворяешься?
Даня попятился. Всё тело сжалось. Сердце будто рухнуло в желудок.
— Это глюк. Просто глюк.
Но тогда дверь хлопнула. И он вошёл.
Отец. Только не тот, что был. А тот, каким Даня его боялся. Лицо чёрное, будто залитое смолой. Руки как мясные крюки. Глаза — как у дохлой рыбы, мутные и стеклянные.
Он шёл прямо к ребёнку. Ребёнок — всё ещё с соской — не шевелился. Просто смотрел в пол.
— Помнишь, Данька? — хрипел монстр. — Помнишь, как ты прятался под кроватью? Помнишь, как ты молчал, когда я орал? Помнишь запах перегара? Или забыл?