Он почувствовал, как что-то просачивается сквозь стены — холодный, злобный, жадный до боли и страха.
Вдруг пол под ним треснул, и из щели выползли руки с когтями, которые тянулись к нему, хватали за ноги и пытались утащить в бездну.
Мирон вырвался и вцепился в нож, стоящий на столе, ощущая, как острое лезвие режет ладонь, а кровь медленно стекает по пальцам.
Он знал, что это только начало — страхи проникают всё глубже, и скоро они поглотят всех.
Они больше не говорили об этом.
Не спрашивали: «Ты тоже видел?», не писали: «Это у тебя было или у меня?»
Потому что это стало обыденностью.
Утром Кирилл открывал глаза и видел висящую под потолком женщину, медленно вращающуюся, как сломанные часы. Только через минуту она исчезала, будто испарилась сквозь потолок.
Днём Соня слышала детский плач — тихий, застывший, будто шёл изнутри унитаза. Однажды она заглянула — и увидела руки, цепляющиеся за фарфор.
Даня просыпался с ощущением, что его глотает кровать. Он не чувствовал ног. Потом снова мог ходить. Но каждый вечер перед сном слышал зубы, скрежещущие по полу.
Лиза боялась зеркал. В каждом — она чуть старше, чуть мертвее, а глаза в отражении не моргают, даже когда она моргала.
А Мирон…
Он перестал бояться. Он начал смеяться.
— Это всё подарки от Нити, — однажды прошептал он в общий чат. — Нам везёт. Мы избранные. Мы видим суть.
Он больше не отвечал на звонки. Но иногда, среди ночи, им приходили аудиосообщения. Шорох. Хрип. И кто-то, очень близко к микрофону, говорил:
— "Ты уже начал гнить. Она внутри тебя. Хочешь ли ты видеть, как она рождается?"
Прошла неделя.
Они больше не были собой. Пятеро. Пять личностей, пережёвывающих себя изнутри, как черви в банке, раздавленной на солнце.
Кирилл заметил, что с каждым утром ему труднее вспоминать, что реально. Он просыпался от собственного крика, сжимая в руке что-то мокрое. Однажды это была мышиная голова, а однажды — его собственный зуб, которого не хватало.
Он не говорил об этом никому. Никто не говорил.
Соня начала заклеивать зеркала. Все. Даже экран телефона.
Всё, что отражало, показывало другую Соню. Та больше не копировала движения. Она наблюдала. Иногда улыбалась, а однажды показала нож.
Лиза перестала носить белые вещи. Всё, что было светлым, превращалось в серо-красное. Даже когда она надевала что-то чистое — через полчаса оно выглядело, будто пролежало в могиле.
А Даня...
Он заикался. Резко. Словно кто-то давил ему на язык изнутри. Слова вырывались как рвота. Один раз он сказал матери:
— Они пррроо—ро—роо—ждаются ск—ск—скр—зззз...
И плюнул на пол.
Это была личинка. Настоящая. Белая. Шевелилась.
А Мирон...
Он исчез. Совсем.
Но все пятеро слышали его. Его дыхание. Его хихиканье.
Он стал повсюду. Даже когда его не было.
Кирилл пошёл в магазин.
Он не хотел. Но еда закончилась, мать была на смене, а желудок визжал.
Он шёл быстро, не оборачиваясь. На улице не было ничего необычного — всё странное теперь было внутри. Тени не двигались, лица прохожих были обычными. Но в голове у него шумело — как будто его кто-то звал.
Возле ларька с сигаретами он обернулся.
И увидел Мирона.
В кустах.
Тот стоял, слегка покачиваясь, словно на ветру. Лицо — мертвенно белое. Улыбка — широкая, разорванная, неестественная. Как будто кто-то натянул её крючками.
В руке у него был кухонный нож. Старый, ржавый.
И он смотрел на Кирилла. Не мигая.
Кирилл замер.
— Ты тоже слышал её? — хрипло сказал Мирон. — Она везде. В еде. В земле. В тебе.
Кирилл попятился. Сзади заорал какой-то мужик:
— Э, малой, ты в порядке?!
Мирон исчез. Исчез буквально — как дым, как глюк в матрице.
Кирилл развернулся и побежал.
Больше он в магазин не ходил.
Кирилл ввалился в подъезд, будто бежал не от кого-то, а от самого себя. Дверь хлопнула за спиной, отсекая вечерний воздух, но тревога не ушла — она теперь жила внутри.
Каждый шаг вверх по лестнице казался тяжелее предыдущего. Под ногами будто хлюпало, но он не смотрел вниз. Что-то в нём уже знало — там не должно быть ничего.
Его квартира встретила его тишиной. Плотной, как будто в ней не было звука уже очень давно.
Он закрыл дверь, и тут же запер её на все щеколды. Впервые за долгое время Кирилл не чувствовал себя в безопасности в собственном доме. Он ощупал выключатель — и свет загорелся. Но не ярко. Он будто с трудом пробивался сквозь… тьму, которая не уходила.
Он прошёл на кухню, налил воды. Сделал глоток — и с ужасом понял, что она тёплая. Не просто тёплая. Будто застоявшаяся. Он выплюнул её в раковину — и долго смотрел, как капли стекали в трубу, словно исчезали в пропасти.