Посвящение
О если б были справедливы
на небе рок и судьбы тут,
и оставались вечно живы
хоть те, кого любовно чтут,
имели б в мире оправданье
и смерти непрощенный грех,
и недостойные страданья,
и незаслуженный успех.
Но ты, мгновенная подруга
бесследно проходящих лет,
в часы труда и в миг досуга
мой цвет земной, мой звездный свет,
уйти забытою не можешь,
совсем исчезнуть не должна,
и расцветет на смертном ложе
твоя бессмертная весна.
Судьба безжалостная ляжет
меж нами черною межой,
но душу, пламенея, свяжет
потомок дальний и чужой
с твоею, нежно озаренной,
сквозь лик пленяющий в былом,
моей любовью незаконной,
моим непризнанным стихом.
Канатный плясун
Над рудою пляшет гном
и над грешниками черти:
мне — канатным плясуном
суждено пребыть до смерти.
Не погаснет никогда
злой огонь, что вихрем вьется,
не рассыплется руда,
и канат не оборвется.
Лишь на дальнюю звезду
заглядевшись беспричинно,
я в бездонность упаду
с высоты пятиаршинной.
И в руках сжимая шест,
точно посох вечных странствий,
сам себя, как зыбкий крест,
проношу в пустом пространстве.
Колыбельная песня
Тихо теплится лампадка,
тихо часики стучат.
В колыбели спал я сладко
много лет тому назад.
Были дни короче ночи,
сон без снов и явь, как сон.
Ныне отдых стал короче
и заметней ток времен.
На большой я сплю кровати,
мой ночник давно погас.
На незримом циферблате
лишь один отмечен час.
Неизбежно близкой цели
не достичь я был бы рад.
Сладко спал я в колыбели
много лет тому назад.
Были весны, были зимы,
спеют груши, сжата рожь.
И, как я, в очах любимых
знойный юг ты обретешь.
Дням отцветшим нет расцвета,
и не каждый месяц — Май.
Но искать, как птицы, лета
в дальний край не улетай.
Лес угрюмый, жуткий шорох,
ветер, стонущий в степи…
В женской ласке, в женских взорах
край родимый полюби.
Все узнал я, все изведал,
не однажды согрешил,
только родины не предал
и любви не изменил.
Не поймешь ты этой песни,
не запомнишь грустных слов…
Что желанней, что чудесней:
сны без сна? иль сон без снов?
Молитва девочки
Добрый, милый Боженька,
завтра дай мне встать
светлой и пригоженькой,
и помилуй мать.
Братика-касатика
взял ты в небеса:
подари за братика
козочку и пса.
Если небо хмурится,
не хожу гулять:
ах, позволь на улице
в дождик постоять,
и с дворовым мальчиком
в луже дождевой
покопаться пальчиком,
поиграть с водой.
Дай мне булку сладкую,
клейкий пирожок.
Отведи украдкою
ночью на лужок.
Там хочу со взрослыми
при луне бродить,
в лодке узкой веслами
по воде водить,
увидать русалочку,
лешего — в лесу
с бородой мочалочкой,
с шишкой на носу.
Отрасти мне волосы
черные, как смоль.
В юбке длинной в полосы
походить позволь.
Стану тотчас мамою,
деток заведу.
Сбрось мне с неба самую
яркую звезду.
Добрый, милый Боженька,
если буду пай,
укажи дороженьку
за реку, где рай.
«Я предал девственную Майю…»
Я предал девственную Майю,
чтоб в очи грешниц заглянуть,
и жизнью горькой искупаю
паденья сладостную жуть.
К тебе, навек недостижимой,
чей лик свободою зажжен,
стремлюсь, влюбленный и любимый,
в плену доступных дев и жен.
Так от измен иду к измене,
на блеск огня, сквозь едкий дым.
Но стоит всех земных мучений
блаженство знать себя живым.
Девочке
Из-под юбки приутюженной
панталончики видны.
Где ты, где ты, суженый?
Не прожди весны.
Быстро к годам год прибавится:
что не к счастью, то к беде,
и старухе здравица
не звучит нигде.
Рано девочке невеститься,
сиро в девках вековать.
В гроб один уместится,
двое — на кровать.
Не пора ль тебе, красавица,
чары девичьи познать?
Куклой позабавится
не дитя, а мать.
Обезьянья ложь
В светлом тереме — царица,
нежный лик румян.
И, дразня, ей строит лица
пара обезьян.
Знают все ее повадки,
каждый жест и взгляд.
На коленях, под лампадкой
так смешно стоят.
С уморительной ужимкой
морщат лоб и нос
и следят за синей дымкой
тонких папирос.
А когда ее лобзает
муж, от страсти пьян,
нежным ласкам подражает
пара обезьян.
Новый мир игрой творится,
лик с личиной схож.
И в душе таит царица
обезьянью ложь.