Благословен сжигающий сердца
и мрак ночей пронзающий мгновенно
огонь бестрепетный и щедрый до конца,
и жадный, и самозабвенный.
Его сияньем душу озари,
его теплом согрей свое дыханье,
и с ним живи и вместе с ним умри
в последнем пламенном лобзанье.
Но если ты постиг свою судьбу
и жизнь познал как страстное томленье,
на долгую, на тяжкую борьбу
вооружи и силы и терпенье.
Как сталь клинка, пылающим огнем
спеши обжечь отточенную волю,
чтоб отразить на лезвии своем
и лик небесный, и земную долю,
чтоб гибкий стих — двуострый твой кинжал —
был тверд и чист, как лед, сковавший воды,
чтоб он для всех — и для тебя — сверкал
обетом мудрости и действенной свободы.
Гостья
Ты опять со мной, усталая
от неведомых затей,
гостья странная, бывалая,
всех нежнее, всех страшней.
И опять на губы алые,
и на белое лицо,
и на плечи исхудалые
я гляжу, гляжу еще.
Загорится искра малая
в сером пепле тусклых глаз.
Промелькнет, как льдина талая,
хмуро тающий рассказ.
И расщепленное жало я
вдруг увижу между губ…
Вновь я твой, мечта усталая,
ненасытный мой суккуб.
Бессонница
Мне мила бессонница:
ночью я — один.
Солнце не дотронется
до прозрачных льдин.
Только звезды малые
блещут в холодке.
Стынут запоздалые
слезы на щеке.
И во мгле затерянный,
как бездомный пес,
слышу бег размеренный
сорока колес.
Прикатили бойкие
в пятьдесят часов.
И лежал на койке я
и мечтал без слов:
будто я — твой суженый,
ждешь ты день и ночь;
паровоз нагруженный
мчится во всю мочь.
А на Пятой линии
есть знакомый дом,
где увижу синее
платье за окном,
где стоишь, высокая,
грезишь наяву,
смотришь, темноокая,
за реку Неву.
Помню тело гибкое,
беспокойный дух,
настроенья зыбкие
и мечтанья вслух.
Но влеченью следуя
так же, как всегда,
позабыл, что еду
я вовсе не туда.
И пленен чужбиною,
и в толпе — ничей,
я — один с единою
лишь во мгле ночей.
«Опять несбыточных мечтаний…»
Опять несбыточных мечтаний
ненадоевшая игра
полна былых очарований
таких же властных, как вчера.
И мир доступный и знакомый,
такой обычный и простой,
как хата — в пышные хоромы,
преображен моей мечтой.
Непредугадан, неслучаен
в нем каждый миг и каждый лик.
И я, неведомый хозяин,
взрастил невиданный цветник.
Там веют ваши ароматы,
шуршит ваш шелковый наряд,
и сквозь волшебные палаты
слова желанные звенят.
Там все цветы на вас похожи,
мерцает в звездах ваш привет,
и вами, как на мягком ложе,
в траве оставлен нежный след.
Ко всякой женщине влекомый,
я в них люблю, что знаю в вас:
уста с улыбкою знакомой,
разрез знакомых темных глаз,
то профиль тонкий, то походку,
то жест привычный узких рук.
Влюбленный в каждую находку,
все новых жду и сладких мук.
От бледных искр воспоминаний
зажглись волшебные огни.
И вновь полны очарований мои
непраздничные дни.
Обелиск
«Братья — звери, птички — сестры»,
говорю я, как Франциск.
Предо мною вечно острый
шип возносит обелиск.
Я люблю змею и рыбу,
и цветы, и мотылька.
Но тесала эту глыбу
чья влюбленная рука?
Всё мне мило, все мне близки,
человек и камыши.
Но в безмолвном обелиске
вопль немолчный чьей души?
Но в гранитном обелиске
острый пламень чьей любви?
И за мной, Франциск Ассизский,
страсть сестрою назови.
Две сестры
Меж двух сестер стою, смущен:
кого мне предпочесть?
В обеих я равно влюблен
и чту их девью честь.
Одна из них влечет меня
на шумный пир земной.
Другая, тайною маня,
сулит мне пир иной.
Чаруют — праздничный убор,
лукавый смех и взгляд.
Но странно-властны строгий взор
и траурный обряд.
С одной — веселья не избыть
и горьких слез не счесть.
С другой — навеки все забыть:
восторг, и скорбь, и месть.
Но счастья нет в любви двойной,
и должен я решить:
как жить с неверною женой,
как с верною — не жить.
В дороге
Дальний край сулит все то же,
дальний путь, как все пути.
И опять — всего дороже,
что осталось позади.
Будней цепкими тисками
сжата легкая мечта.
Пусть за синими горами
сказка ждет — она не та.
Если там прозрачней воды
и роскошнее цветы, —
что до чуждой нам свободы?
что до чуждой красоты?
Злая ложь в соблазнах хитрых,
в светлых маревах пустынь,
в пестроте чужой палитры
и в огнях чужих святынь.