И с двух сторон, как два противных тока,
задержанных наперекор судьбе,
две истины, с Заката и с Востока,
влекутся яростно к решительной борьбе.
К чему искать обманного исхода
и обольщаться лживою мечтой?
Где друг пред другом встали два народа,
простор лишь одному и лишь тому свобода,
кто придавил врага победною пятой.
Не страшен нам отказ от всех благополучий
существования в уюте и тепле,
коль добыто оно не волею могучей,
но ложью хитрою, таящейся во мгле,
ценой неискренних и зыбких соглашений,
обходом трепетным вопросов и решений,
которым лишь один есть выход на земле.
И, если пробил час решительного боя,
когда живой поток затопит берега, —
в смиреннейшем из нас жива душа героя
и тот, кто жаждал мирного покоя,
с восторгом ринется на древнего врага.
Властней разумных слов и правых увещаний
звучит стихийный клич недремлющей вражды.
И нет пути назад, когда стоят у грани
рядами задними теснимые ряды.
Да будет, наконец, что будет неизбежно:
непредугадан рок, но светоч не угас,
Голгофа может быть в твердыне зарубежной,
но, преступив межу, мы скажем: «В добрый час».
И не никто, в тоске на миг мятежной,
пред чашею судьбы: «Да идет мимо нас».
Илья Муромец
На распутье трех дорог
старый Муромец стоит,
размышляет — не спешит:
«Силой не обидел Бог,
дал мне доброго коня,
острый меч и крепкий щит,
не сегодня он меня
разума лишит.
Если вправо я пойду,
клад найду.
Но богатство ни к чему,
коль жены нет в терему.
Если влево поверну,
то красавицу жену
мне сулит судьба в утеху.
Быть бы свадьбе, быть бы смеху:
я привык трубить в рога,
не привык носить рога.
А по третьему пути
смерть найти.
Смерть-то всякий повстречает,
где не знает и не чает.
Встречу где-нибудь свою:
только мне не пасть в бою.
Знать нетрудно наперед,
кто куда пойдет:
брат Алеша за казной,
брат Добрыня за женой.
Не пойду ли — все от Бога —
прямоезжею дорогой?»
Поразмыслил так старик
и пошел он напрямик
не к селу и не ко граду —
на разбойничью засаду.
Потоптал он их конем,
порубил он их мечом,
смерти в лапы не достался,
но один в живых остался.
На распутье трех дорог
я, как Муромец, стою.
Где построю свой чертог?
как устрою жизнь свою?
Старый, матерой казак,
из могилы вещий знак
мне подай.
Жаден я до всяких благ,
так и знай.
Жить хочу я для себя,
но родимый край любя,
жертвы не страшусь.
Смерти ты не ждал в бою:
я готов принять свою,
грудью встав за Русь.
Лишь бы верить, лишь бы знать,
что тебя недаром Бог
для страны твоей берег
и обрек нас умирать,
чтоб воскресла Русь.
Чей грех?
С тобой, о Русь, свершая труд бесплодный
на ниве будничной, на ниве всенародной,
иль возложив на плечи тяжесть бранных дней,
все неразрывней и нежней
я связан скорбью безысходной.
Не то мы жнем, что сеяли впотьмах,
не то задумали, что наспех возводили,
не так мы веруем, как жили,
и в гроб кладем неискупленный прах.
И с той поры, как где-то на Востоке
неведомый Европе зародился быт,
твоей душой мятежной не избыт
какой-то грех исконный и жестокий.
Ни разу над судьбой не властвовала ты,
над случаем ни разу не царила;
как дикий конь, невзнузданная сила
топтать готова злаки и цветы;
и в глубине души горящее светило
не может даже в ней рассеять темноты.
Как древний богатырь, недвижна и покорна,
ты чуда ждешь, чтоб подвиги свершать,
не думая о том, что чудо неповторно
и лишь на тех, кто волей жив упорной
и долгу верен — Божья благодать.
Сама собой ты править не умела,
и не стремясь на свет из темного угла,
ты власть чужую рабски приняла,
как тяжкое ярмо, что принижает тело.
Но мудростью и светлою и смелой
не озарив ее, за нею не пошла.
И вот теперь, в тревожный час невзгоды
пред тайною бичующей судьбы,
когда вопрос: — достойна ль ты свободы? —
тебя нежданно вздернул на дыбы,
чей грех клеймишь? чье преступленье судишь?
какую казнь измыслишь? и кому?
и если все сметешь, — скажи: что строить будешь,
о ты, которая и этот час забудешь,
не научившись ничему?
Пойми, пойми, что всякий грех простится,
что всем преступникам пощада может быть,
и лишь тому, кто истины страшится,
кто знает цель и к цели не стремится,
судьбы карающей вовеки не избыть.
Не грех чужой мы ныне искупаем,
и наступил расплаты грозный час
не с теми, кто без нас и не для нас
веками властвовал над угнетенным краем.
Но общий грех и в их грехе признаем,
пока последний луч спасенья не угас.
Словами жгучими, как боль моя, молюся
за всех, чьи помыслы к тебе вознесены,
чтоб в жуткий час кровавого искуса
нам не забыть былой своей вины.
И если казнь, — да будут казнь Исуса
и смерть воскресная России суждены.
«Есть мощь отважного бойца…»
Есть мощь отважного бойца,
есть мужество упорной обороны,
когда бестрепетный и непреклонный
борец противится сильнейшим — до конца.
Отважна ль ты? стойка ли ты, Россия?
где выдержка? где буйный твой задор?
Как не смела тебя до этих пор
твоей судьбы враждебная стихия?
Печален сказ про житие твое,
и сколько раз казалось: нет спасенья.
Но чем решительнее было пораженье,
тем глубже ты врастала в бытие.
Чего ты ждешь: последнего покоя?
иль диких бурь, грохочущих вокруг?
Раба ли ты, привыкшая к побоям?
подвижница, возжаждавшая мук?
Я не пойму тебя. Любить не перестану,
и недостойную любви — не прокляну.
Но Боже мой: как пес ты лижешь рану
и вот, сейчас завоешь на луну.