Смолкло давнее признанье.
Ветер смолк в трубе.
Ночь безмолвна… Но молчанье
Тоже о тебе.
Будни
Сумрак обычный… Обычные свечи
Тускло горят на знакомом столе,
Вскользь говорятся обычные речи…
Мраморный гений белеет во мгле.
Изредка с треском огонь разгорится;
Чашки пустые слегка зазвенят;
Старых портретов неясные лица
Как-то загадочно-хмуро глядят.
«Новый роман… вы читали?» — В чем дело?
— Скорбная повесть несчастной любви.
— Ревность, обманы и ложь? надоело…
— Что ж, если жизнь такова? — Не живи…
Или живи по-иному… — Пустое:
Кто по-иному сумеет прожить?
— Можно пытаться… — И мучиться вдвое?
— Разум… — А разум научит любить?
— Лгать я не стал бы… — Любить без обмана
Только немногим, я верю, дано:
Я бы решилась на ложь… — Для романа?
— Поздно: роман мой написан давно…
…Сонные свечи мигают устало,
Нежных признаний давно уж не ждут…
Время обычной разлуки настало…
Завтра опять мы увидимся тут…
«Ветхая изгородь; сад полудикий…»
Ветхая изгородь; сад полудикий;
Грядки травою убогой покрытые;
Цепи безмолвной, как мгла повилики;
Годы ушедшие, думы забытые.
Стены кривые как будто устали;
Крыша дождями и ветром придавлена…
Разве не здесь мы когда-то мечтали?
Разве не здесь наша юность оставлена?
Были мы счастливы: много иль мало?
Счастья без устали мы дожидаемся…
Больно не то, что былого не стало,
Больно, что в нем даже мы не нуждаемся.
Из раздела «Противоречия»
Средние века
Молчалива, бледнолица,
Как цветок лесной чиста,
И смиренна, как черница,
Герцогиня дель Читта.
В церковь ходит в воскресенье,
Скромно голову склоня;
Шепчет бедным: о спасенье
Помолитесь за меня.
Полуотрок, полувоин,
Паж, любовь тая в груди,
Убежден, что недостоин
Даже шлейф ее нести.
Смертью ранней искупая
Страсть, как тяжкую вину,
Граф-сосед, грехи считая,
Удалился на войну.
Искушенье душу точит;
И в молитве, может быть,
Исповедник тщетно хочет
Мысли грешные забыть,
Шепчет страстно: «Боже, Боже!
Ведь любовь моя чиста!..»
— А жену на брачном ложе
Обнял герцог дель Читта.
XVIII век
Карты, женщины, и войны,
И победы тут и там;
Мадригалы непристойны,
Сладострастны речи дам.
Вьются кудри, блещут взоры,
И на красных каблуках
Позолоченные шпоры
Что-то шепчут впопыхах.
Пышно убраны салоны,
А тела обнажены;
Для любовников все жены,
Лишь для мужа нет жены.
Счастье жаждет перемены
Быстротечно, как вода;
И в изменах нет измены,
И былому нет следа…
А любовию безмерной
Осчастливлены на час,
Угасают в страсти верной
Аиссе и Леспинасс.
«Сжег Степан-пропойца хату…»
Сжег Степан-пропойца хату,
Отомстил, хмельной, врагу;
Уж давно твердил он брату:
Подожгу, да подожгу.
Все сгорело: скарб убогий,
Скот, на мужике кафтан;
И в дыму среди дороги
Ликовал хмельной Степан.
«Нет, сосед, ты мне не жалок!
Это дело неспроста:
Ты ссудил мне сотню палок,
Отплатил я, на-ко-ста.
Может, по миру, как нищий,
Ты с сумою побредешь?
Что ж? Моей отведать пищи
Не зайдешь ли, кум? Зайдешь…
Не поклонишься ли в ножки:
«Корку хлеба дай. Не тронь…»
— Писк в огне раздался кошки:
И Степан полез в огонь.
Статуя
Белый мрамор в темной нише
Бесприветен, недвижим;
Тишина вкруг камня тише,
Ночь светлеет перед ним.
Мглы покровы сбросив смело,
Обнажил он с торжеством
Красоту земного тела
В совершенстве неземном.
Кто-то смертными руками
Мрамор девственный согрел
И бессмертными чертами
В нем мечту запечатлел.
И томится образ вечный
В гнете мраморных оков
Для людей — нечеловечный,
Не небесный — для богов.
Из сборника «SPECULUMANIMAE» (С.-Петербург, 1911)
Нежность
В нас кровь одна. В одной утробе
Созрели тайно два зерна.
Мы не уснем в едином гробе,
Но в нас двоих душа одна.
Не слиться нам. Тела раздельны,
И я — не ты, и ты — не я,
Но нас роднит призыв бесцельный
И беспричинный бытия.
И бескорыстен, и бесплоден,
И неразрывен наш союз,
Нерасторжимостью свободен
И крепок властью тайных уз.
И чем мы дальше друг от друга
В заботах тягостного дня,
Тем совершенней облик круга,
С тобой связавшего меня,
Тем замыкается теснее
Безбрежной вечности кольцо,
И в нас двоих лишь нам виднее
Миров единое лицо…