Главная управительница стукнула серебряной тростью, после чего в сопровождении фаланги евнухов вошел султан и два принца. Когда Селим занял место на троне, а Махмуд и Мустафа уселись на подушках рядом с ним, началось кукольное представление.
Усилия султана по реформированию страны начали давать результаты, и поговаривали, что его популярность во дворце растет. Однако вырезанные фигурки кукол, танцевавших перед нами на ниточках, рассказывали совсем о другом. Нам показывали короля, который пытался изменить старые порядки и оказался мишенью рассерженного простого люда: толпа кричала, янычары стучали перевернутыми котелками, а улемы громогласно выступали против христианского влияния. Наблюдая за спектаклем, я думал, как близко все это к истине. Пока куклы танцевали, Селим был абсолютно спокоен, на его лице не отражались никакие чувства.
Неужели эти силуэты предзнаменовали будущее? Я видел, что Айша давится от смеха, наблюдая за тем, как толпа кукол нападает на силуэт султана, и вспомнил слухи, будто она замешана в странном заговоре: много лет назад Айша обвинила Селима в том, что тот якобы покушался на жизнь султана Абдул-Хамида. За ней не нашли никакой вины, но все понимали, что она готова на что угодно, лишь бы приблизить сына к трону.
Когда кукольное представление закончилось, подали угощения и пригласили музыкантов. Вечер был душным, окна открыты, и в паузе, наступившей между окончанием представления и началом игры оркестра, мы услышали крики, доносившиеся издалека. Я придвинулся к окну и посмотрел вниз. Дворцовая стража плыла в каике, а за ней следовал евнух в лодке поменьше; повернувшись, я заметил, что охрана поднимает тяжелый мешок и бросает его в море. Тут я сообразил, откуда эти крики, но они затихли, когда мешок погрузился в Босфор. «Бедная Пересту. Да будет Всевышний милостив», — пробормотал я и вздрогнул. Я заметил слезы в глазах Накшидиль и взглянул на Айшу, но та сделала вид, будто ничего не заметила.
Как по подсказке музыканты взялись за инструменты, тарелки ударились друг о друга, все приподнялись и начали слушать. Сыграв несколько отрывков из турецких произведений, оркестр удивил нас новой композицией. В помещении воцарилась тревожная тишина, затем по рядам прокатился шепот — все интересовались, кто написал эту великолепную вещь. Головы повернулись к султану, но тот продолжал сидеть с каменным лицом на своем перламутровом троне.
Наконец Селим спросил у главного чернокожего евнуха, кто сочинил столь замечательную композицию.
— Садулла-ага, ваше величество, — ответил евнух. — Он сочинил ее совсем недавно.
В глазах султана показались слезы, и стало ясно, что ему стало жаль человека, которого он сам же и приказал казнить.
— Слава Аллаху! — воскликнул Селим. — Да простит он меня за его смерть. Садулла-ага был великолепным музыкантом. Я не имел права отнимать у него жизнь.
При этих словах главный чернокожий евнух поднял голову и сказал:
— Ваше величество, Садулла-ага жив!
Я подумал, что теперь султан велит казнить главного чернокожего евнуха. Как мог Билал-ага не выполнить приказ султана? Тут евнух все объяснил.
— Садулла-ага должен быть казнен сегодня вечером, сразу после концерта, — объяснил он.
Удивив нас всех, султан воскликнул:
— Немедленно приведите его сюда!
Когда беднягу привели из тюремной камеры в зал представлений, комната оживилась. Музыкант был в тапочках, весь дрожал и, не зная, чего ожидать, встал перед султаном. В это мгновение султан обнял его, поздравил с сочинением и сказал, что тот может просить что захочет.
— О, ваше величество, да благословит вас Аллах. Мне нужна лишь Пересту. Мне ее так не хватает.
Султан повернулся к Билал-аге. Но главный чернокожий евнух закатил глаза и печальным голосом сказал:
— Садулла-ага, ты можешь взять столько женщин, сколько захочешь. Но Пересту уже нет в живых. Сегодня ее тело бросили в море.
— Да простят Небеса наши дела и улыбнутся вашему величеству, — произнес Садулла-ага со слезами на глазах.
Я понимал, что он потерял ту единственную, которую любил.
На следующий день Накшидиль сообщили, что султан желает видеть ее. Она надушила себя и одежду благовониями, которые любил Селим, и, когда мы покинули бани, окутанная облаком амбры, быстро зашагала по коридору.