Жаль, что мне приходится сообщать тебе плохие новости, но я надеюсь, что это короткое письмо застало тебя в добром здравии.
Твоя любящая кузина
Роза.
Накшидиль передала мне это письмо.
— Как это печально, — сказал я. — Я могу чем-то помочь?
Она покачала головой:
— Тюльпан, ты ничем не поможешь. У меня в душе пустота, отчего мне печально и одиноко, — ответила она. — Моей семьи больше нет, и я уже никогда не увижу ее. Улемы так жестоки, что не позволяют мне встречаться с Махмудом с тех пор, как он был здесь шесть месяцев назад. Я чувствую себя крохотной щепкой, болтающейся в безграничном море.
Мы не видели Махмуда еще два месяца, а когда он пришел, я был поражен: он вырос дюйма на три, его грудь стала шире, а лицо покрылось щетиной. Хотя мальчик сильно изменился, он сказал, что в Клетке принцев не произошло почти никаких перемен. Скорее наоборот, обстановка там стала еще хуже. Экстремисты крепко держали все в своих руках и настаивали на строжайшем соблюдении законов ислама. Малейший намек о Европе находился под запретом.
— Даже мой брат Мустафа использует все европейское против меня. Он постоянно напоминает мне, что ты француженка и учила меня французским премудростям.
— А как поживает мать Мустафы? — спросил я. — Она видится с ним?
— Все время, — ответил Махмуд. — Она приходит даже в Клетку. Она советует Мустафе держаться ближе к Ракиму, учителю каллиграфии, а тот близок к шейх-уль-исламу. Они делают все возможное, чтобы опорочить мое имя. Знаю, это глупо, поскольку мой брат старше меня, но все, что бы я ни говорил, не может убедить его в том, что я желаю ему всего наилучшего, когда он ступит на трон. Как бы то ни было, я твержу ему, что Селим молод и, даст Аллах, будет править много лет.
Он рассказал, что улемы спрашивают, почему Накшидиль разрешили остаться в Топкапе, и только просьбы Махмуда, обращенные к Селиму, и заступничество султана перед священнослужителями привели к тому, что она осталась во дворце.
— Спасибо, мое дитя, — сказала Накшидиль. — Ты подвергаешь себя опасности и заботишься обо мне. Но что я могу сделать для тебя?
— Мне почти пятнадцать лет, — ответил Махмуд. — Мне пора обзавестись женщиной. Я знаю, у Мустафы есть рабыни. Мне тоже нужна своя женщина.
— Я пришлю тебе одну из своих рабынь, — сказала Накшидиль, улыбаясь при мысли, что ее маленький мальчик становится мужчиной. — У меня только две рабыни, но скажи мне, которая из них тебе нравится, и она станет твоей.
Махмуд приглядывался к девушкам, пока те входили и выходили из комнаты. Перед уходом он указал на ту, которая ему понравилась.
— Махмуд, Хуррем станет твоей. Но, пожалуйста, будь осторожен. Ты ведь знаешь правила дворца. Она не должна забеременеть. А если это случится, то она умрет вместе с ребенком. И твоя жизнь окажется под угрозой.
Как только Махмуд ушел, я спросил, не опасно ли отправлять к нему пышную Хуррем.
— Она ведь совсем юная, — говорил я. — Почему бы не послать ему Бесме; она старше и уже миновала детородный возраст.
— Он пожелал именно эту девушку, — ответила Накшидиль. — Я поговорю с ней, и она должна обещать, что примет меры предосторожности.
Поскольку у Накшидиль почти не было шансов вернуться в качестве фаворитки Селима, развлечь его или поговорить с ним, время для нее текло черепашьим шагом.
Однако я был при деле. Поскольку империя находилась в состоянии войны с Францией и в Диван то приходили, то уходили посланники, главный переводчик позвал меня переводить иностранным высокопоставленным лицам, почти все из которых говорили по-французски. А главный чернокожий евнух отправил меня на базар Аврет провести осмотр девушек, которых выставят на пятничную продажу, и проверить, не найдутся ли среди них такие, которые отвечают требованиям дворца.
Каждый раз, приходя на рынок невольниц, я чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Только что прибывшую стайку темнокожих девушек выставили на платформе на обозрение, и старики в испачканных тюрбанах грязными пальцами тискали их груди, позвякивая все время золотом в своих карманах. Я научился не выказывать своего отвращения, видя такое унижение, и сделал глубокий, вздох, твердя себе, как мне повезло, что я здесь представляю султана.
И действительно, мне оставили самых лучших девушек. Я вошел в один из закрытых салонов, устроился на удобном диване и взял чашку кофе, поданную мне на подносе. Произошел обмен обычными любезностями, и, когда я отдохнул и приготовился к осмотру, одну за другой ввели белых девушек. Большей частью они были крестьянками с огрубевшими руками и плохими зубами, и я даже не потрудился осмотреть их. Но время от времени я все же обращал на них внимание, заглядывал в рот, осматривал тела и улыбался. Поняв, что мне удалось обнаружить темноглазую красавицу с гладкой кожей, я начал торговаться и приобрел ее за выгодную цену.