Где-то вдалеке сигналит машина. Её свет режет ночную темноту, но он даже не моргает. Стоит, ждёт. А я... А мне страшно. Страшно до бешенства. До отчаяния. До желания ударить, разбить что-то, лишь бы он отреагировал. Лишь бы перестал быть таким...
Но он молчит. На секунду мне кажется, что его лицо становится более тёмным, взгляд его погружается куда-то глубже. И я продолжаю:
— Ты только приказываешь! Ты не слушаешь! Даже сейчас — ты смотришь на меня, как на вещь!
Я запинаюсь, дыхание сбивается, и мне снова кажется, что весь мир сузился до этой точки — до меня и до него.
Он делает шаг вперёд, и я инстинктивно отодвигаюсь.
— Встань, — говорит резко, глухо.
— Нет.
— Женя, встань.
— Я не могу больше, — шепчу я, чувствуя, как голос ломается, как стекло. — Я не могу...
Руки дрожат. Сердце бьётся так громко, что, кажется, слышно всем вокруг. Земля подо мной твёрдая, холодная, но я не могу заставить себя двигаться. Я сломалась. Прямо здесь, перед ним. И это самое страшное.
На секунду мне кажется, что в его взгляде промелькнуло что-то странное, почти человеческое. Но только на секунду. Он снова медленно выпрямляется, будто зная: сейчас я сделаю то, что он скажет.
— Ты быстро, кстати, на «ты» перешла, — усмехается вдруг, и в этом коротком смешке слышится скрытая издёвка. — Только вчера выкала, а теперь? Мы перешли на новый уровень, да, золотце?
Я открываю рот, чтобы возразить, но вместо этого только шумно втягиваю воздух. Он самодовольно качает головой.
— Ладно, — произносит, подавая мне руку. — Вставай.
— Нет, — упрямо шепчу я.
Он делает ещё один шаг ближе, и я отступаю, пока не чувствую, как спиной упираюсь холодный дорожный отбойник.
— Женя, хватит. Ты либо идёшь, либо я тебя потащу.
— Оставь меня, — шиплю, но голос дрожит, предательски.
Он качает головой, медленно наклоняясь ко мне.
— Я предупреждал, — говорит он, и в его голосе — уже никакой насмешки.
Рука тянется ко мне, но я хватаю с земли что-то твёрдое — камень или ветку, даже не смотрю, что это, — и бросаю ему в лицо.
— Не трогай меня! — выкрикиваю я, пытаясь отбиваться.
Он уклоняется легко, будто знал, что я сделаю, и в следующий момент хватает меня за запястье, рывком поднимая с земли.
— Ты серьёзно? — спрашивает, прищурив глаза.
Снова пытаюсь его ударить, но он ловит вторую руку, скручивает их за спиной и, не обращая внимания на мои крики, поднимает меня, закидывая через плечо.
— Пустите! Отпусти меня! — визжу я, изо всех сил дёргаясь, но он даже не морщится, как будто я пушинка.
— Да тихо, бля, — рычит он, заталкивая меня в машину, прежде чем я успеваю понять, что происходит. — Ты мне ещё спасибо скажешь, что живая осталась.
Дверь хлопает, и я оказалась в ловушке. Опять.
Сижу в машине, задыхаясь от злости и обиды. Внутри всё будто расплавилось и растеклось липкой, тяжёлой массой. Плечи ноют от его хватки, сердце грохочет, как молот в кузнице. Он сидит рядом, спокойный, неподвижный как статуя, и это выводит из себя ещё сильнее.
— И куда теперь? — слова вырываются, прежде чем я успеваю остановить себя.
— Домой, — отзывается он, даже не повернув головы.
— Домой? — я усмехаюсь, хотя внутри всё дрожит. — В твой режимный объект с охраной, заборами и камерами?
Он оборачивается. Резко, будто волк, учуявший добычу.
— Золотце, — произносит он медленно. — Ты, кажется, всё ещё не понимаешь.
И я не выдерживаю.
— Понимаю, — выпаливаю, чувствуя, как руки сжимаются в кулаки. — Ты хочешь продать меня в рабство? Или, может, на органы?
Он вскидывает брови, явно удивлённый, но на его лице быстро появляется насмешка.
— Рабство? Органы? — Его голос становится чуть ниже, вибрирует, и вдруг он смеётся — тихо, но по-настоящему. Этот звук почему-то заставляет меня вздрогнуть.
— Ты совсем, да? Ку-ку? — его смех стихает, но уголки губ ещё дрожат. — Думаешь, я таскаю тебя с собой, чтобы продать?