Все еще держу учтивое выражение лица, научена. Строганов – старший никогда не любил меня. Он вообще никого не любил. Только власть. Мать Лены часто живет за границей. Официальная версия – поправляет здоровье, ей не подходит местный климат. Даже страшно представить, через что прошла эта женщина.
За Строгановым – старшим вырастает еще одна тень. Артур. Меня прошивает током, внутри все сжимается. В горле нарастает колкий ком. Сжимаю зубы, лицо ноет от напряжения, кажется, уголки моих губ начинают подрагивать. Господи, я же просто хотела посекретничать с Леной… Я не сделала никакого преступления, но впечатление у меня такое, будто я переступила черту, совершила нечто непостижимое, страшное и выходящее за рамки. Тряхнула головой, волосы рассыпались по плечам. Артур немного склонил голову набок, рассматривая меня. Поджимая губы.
- Ксения, - говорит он, Геннадий Иванович сверлит меня тяжелым взглядом, чувствую себя фарфоровой статуэткой, которую сейчас смахнут с полки и разобьют вдребезги, потому что надоела.
- Твоя жена – невероятная красавица, но дура, - гадко ухмыляется глава семейства. – Видать, кое – где ты не доработал, сын.
- Видать, - повторяет железным эхом Артур, желваки на его скулах выделяются сильнее, он недоволен; крылья носа грозно раздуваются.
- Я всего лишь хотела навестить Лену, в этом нет ничего… плохого! Господи! Знаете, люди общаются, дружат, делятся переживаниями, и это считается нормальным. Нормой, - я пыталась сдерживаться, правда, но это буду не я, если развернусь и с опущенной головой пойду следом за мужем, чтобы покорно стерпеть очередную жестокость.
Это не воспитание. Это не проявление воли мужа над женой. Это извращение. Садизм. Патология. Жестокость, которая прикрывается хорошими намерениями. Геннадий Иванович застыл точно восковая фигура. Нависал надо мной точно судья. Инквизитор.
- Ксения, - вкрадчиво говорит Артур, знаю его такой тон, ничего хорошего он не сулит.
Слышу какие – то тихие странные звуки. Будто кто – то мычит… Или стонет, но будто в … подушку. Глухо. Я тоже издавала похожие звуки. Они слишком знакомы мне. Так стонут, когда больно. И когда хотят, чтобы не было слышно. Запахиваю сильнее халат, сжимая кулаки на ткани, что едва не трещит на плечах. Паника нарастает во мне. Снова эти звуки…
- Что – то… что – то происходит… в комнате Лены… Я слышу… Вот, опять… Прислушайтесь… Ее мучают… Или?.. – мой голос надтреснутый, тихий; дрожь захватила тело, вмиг стало холодно.
Мужчины напряглись. Снова этот звук. Мычание. Боль. Страх. Насилие. Хотелось закрыть уши.
Строгановы прошли мимо меня, обдавая мощью и уверенностью. Стремительно ворвались, выломав дверь. Звуки борьбы. Мой муж ринулся на Валика Богачева, вмиг оценив ситуацию, пока я моргала, осматриваясь. Я и вполовину не была так внимательна, как мой муж.
Впечаталась в угол спиной. Мужчины дрались. Оба были сильны, одаривали друг друга жесткими выверенным ударами. Перевела взгляд на кровать, где…
Вскрикнула, прижав руки ко рту. Артур на минуту отвлекся, мазнув по мне взглядом, едва не пропустив мощный удар Валика. На кровати лежала Лена, распластана, руки тонкими ремешками были привязаны к спинке кровати. Одна ее нога также была привязана к ножке кровати. Пеньюар задрался, оголяя бедра. Было видно полную, красиво очерченную грудь. На бедре – ожог. Прищурилась. Кажется… Кажется, там выбиты буквы... ВБ… Валентин… Богачев... Мой взгляд переметнулся к окну, на подоконнике – горящая свеча, что рассеивала желтый свет вокруг. И рядом – кольцо – печатка. С выбитыми инициалами. Больной урод Богачев клеймил Лену… Поставил тавро на нежной коже… Господи!
В груди сжало. Вопль вырвался мимо воли. Мотнула головой. Сюрреализм. Треш. Параллельный мир. Ад.
- Господи… Что же это такое… Мне надо выпить… Это… это… - лепетала я, моргая, точно заведенная кукла, заламывая руки.
Артур скрутил Богачева, прижав к стене. Уже сбежалась охрана, но Строганов – старший дал приказ ждать в коридоре.
- Какого черта, Валентин! Я же сказал, не подходить к ней! Ты хочешь, чтобы нас всех вырезали из - за твоей блажи?! Отставить! В подвалы его, пусть подумает сутки! А ее... привести в порядок максимально! Уже сегодня вечером - прием! Она должна выглядеть нормально, - громогласный голос Строганова - старшего прорезал воздух, давая понять, что все происходит в реальности; это не мои видения, не кошмар, что сковал мое измученное сознание.
Муж смерил меня нечитаемым взглядом, выводя Богачева. Уму не постижимо! Совершить такое над живым человеком! Богачев – съехал с катушек! Маньяк! Господи, бедная Лена! Что за чудовища в красивых обертках обитают в этом доме!
Уродливый ожог багровыми буквами пропечатался на кожном покрове. Светлая кожа, на которой будет хорошо виден акт вандализма. Издевательство. Воспаленная кожа, вокруг покрыта капельками пота, будто мелкими бриллиантами.
Меня затошнило. Согнулась пополам, сделав несколько попыток вырвать вхолостую. Прошла нетвердым шагом к окну. Меня пошатывало, кидало из стороны в сторону будто я пьяна. Смахнула рукой свечу и золотое кольцо, что ударилось слишком громко об пол, закатившись под кровать. Развязала Лену, вытянув удушающий кляп.
Она хрипела, стонала, жадно вдыхала воздух и слепо отбивалась, маша руками. Ее удары были слабыми, бессильными и обреченными, но она все равно пыталась отбиться. Маленькая воительница. По моей щеке скатилась слеза, обжигая. Я должна быть сильной, должна поддержать ее. Не расклеиваться, хоть увиденное ранило меня до глубины души. Моя черная картинка сложилась полностью. Я должна избавиться от мужа, от семейства Строгановых. Прекратить связь со своей семьей. Если хочу остаться живой, в своем сознании, а не закончить свое существование в отделении психиатрической больницы. Сжала зубы, сделав глубокий вдох. В комнате пахло потом, мужским гелем для душа и медовой свечей.
Прижала изо всей силы Лену, совершенно ледяную, продрогшую, к себе, пытаясь согреть своим теплом. Лена плакала беззвучно, ее тело сотрясала крупная дрожь, что передавалась и мне. В моей груди выжигало вихрем эмоций. Полыхало так сильно, что я чувствовала собственный пульс, что бил набатом в голове и отдавался в горле. Я должна быть сильной. Ради Лены. Ради себя. Я говорила с ней, успокаивала, пытаясь, чтобы мой тон был ласковым, с тем же – твердым. Мы должны вырваться из этой семьи, иначе умрем. И я, и Лена. Нас просто перемелет жерновами жестких правил, созданных этими мужчинами. Атрофированными, бездушными мужчинам.
Хотела сходить за аптечкой. Потому что больше никто не позаботился об этом. Слышала в отдалении, как негодовал глава семейства. В комнату вошла Клавдия Ивановна – мать Лены. Шикарная женщина. На секунды ее лицо исказила гримаса боли, но тут же она стала точно кукла, смотря будто сквозь свою дочь. Мы все здесь – точно заключенные, подчиняемся определенным правилам и устоям. Но и в тюрьмах происходят бунты.