Как – то я была на экскурсии в одной крепости, которая служила политической тюрьмой, узниками были дворяне. В этой тюрьме не предусматривались пытки, тяжелый физический труд. Здесь акцент был сделан на психологическое давление, пытку одиночеством. Предусматривалось в заключении пользование библиотекой, кормили хорошо, ежедневные прогулки на воздухе и прочие «прелести». Камеры были на одного человека, полнейшая тишина, полное физическое бездействие. Можно было только читать и писать. Вот мое заключение было в чем – то схожим. Меня вроде как не пытают и не запугивают, относятся нормально, не обзывают. Кормят, лечат. При этом я одна, не имею полной свободы перемещения. С ума схожу от бездействия, без интернета, потока новостей и звуков жизни. Все это угнетает человека даже больше, чем можно подумать. Мы, привыкшие к вихрю жизни, общения, нескончаемому информационному потоку, когда резко лишаемся привычного – сначала недоумеваем, позже – впадаем в депрессию, тоскуем и поддаемся прочим негативным проявлениям. Разрушаем сами себя. Надумать можно много чего, заставить самого себя в это поверить…
Я дремала, весь день находилась в апатичном состоянии, когда тяжелая дверь едва слышно скрипнула. Встрепенулась, запутавшись в пледе. Алмазов. Тело пропустило разряд. И еще один. Сглотнула ком в горле. Мужчина кивнул мне. Я, не менее сдержанно, кивнула в ответ, сразу же отворачиваясь от него. Массивный высокий мужик. Наверное, я по сравнению с ним выгляжу ребенком.
Снова повернулась к нему. Мимо воли. Притягивал взгляд. Суровый мужчина. Надежность. Безопасность. Мысли шли сами собой, подставляя эпитеты. Недовольно поджала губы. Все это заглушала внезапно взметнувшаяся в груди неприязнь. Эти эмоциональные качели сводят меня с ума.
- Ксения, - проговорил Алмазов.
- Алмазов… - вторила эхом я.
- Как ваши дела, Ксения? – спросил хрипловато мужчина.
- Отлично. Очень нравится зимний пейзаж в моем БОЛЬШОМ панорамном окне. Хочу спросить вас… Ваш пес… Гром… с ним все… - я не договорила, голос сорвался.
Руки сами потянулись к горлу, но я сделала над собой усилие, снова вернула их на колени. Как школьница. В глазах застыли слезы, быстро заморгала. Поплачу потом, наедине. Алмазов вздохнул:
- Грому дают хорошие прогнозы. Он поправится, - смотрела на Алмазова, прищурившись; он бы не стал мне врать, если бы с собакой все было плохо.
Облегченно выдохнула.
- Чудесный пес… Мне жаль, что так все вышло… - начала было лепетать я, но Павел качнул головой, останавливая меня. – Алмазов… Еще мне нужно зеркальце… хотя бы маленькое…
- К сожалению, у меня с собой нет ни одного, - сказал мужчина.
Понимала, что он специально мне не дает смотреться на себя, чтобы я не расстраивалась сильнее, не рассматривала часами уродливые синяки. Синяки – всегда уродливые, особенно если нанесены другими. Повисло неловкое молчание. Возможно, оно неловким было только для меня. Алмазов рассматривал меня. Я смотрела на него в ответ, уговаривая себя не смотреть ему в глаза. Хищнику нельзя смотреть в глаза. Мужчина заговорил:
- Мы спрятали вас, Ксения. Но люди вашего мужа рыскают в округе. Как они вычисляют наше месторасположение? У вас есть идеи?
- Следят за вами? Возможно, в ваших рядах завелся предатель… Вам лучше знать. Предать может любой, даже тот, на кого вы никогда бы не подумали. А перед повозками, груженными золотом, открываются любые ворота. Поверьте, мой муж умеет считывать желания, умеет предлагать именно то, что желают, - получилось приглушенно; мозг пронзила мысль: мой муж – страшный человек, змей – искуситель, что несет отречение и смерть. – К тому же, вы забрали все мои личные вещи.
- Мы нашли пару чипов, вшитых в вашу одежду. Это… не нормально, Ксения. Они были повреждены. Подумайте, Ксения. Подумайте хорошо, - прозвучало мягко, но я слышала сокрытую сталь, что ложилась на меня невидимыми путами.
Мурашки по коже. Мой муж – ненормальный. Такой жесткий контроль, при том, что сам он далеко не святой. Моя жизнь – словно дорогостоящий фильм ужасов, с жуткими завихрениями правды. Какой наивной я, наверное, кажусь Алмазову.
- Не давите, Алмазов… - сердцебиение участилось, виски нещадно сдавливало, комнату обволакивало невысказанным недовольством стоящего передо мной мужчины.
- Люди гибнут. Мои, вашего мужа, - его слова полосонули лезвием. – Они напали на мой дом.
- О, нет, Алмазов, вы не повесите это на меня! Это вы охотились за мной, точно я – животное, которое вы с азартом загоняли! Это вы произносили отвратительно слово «трофей» в мой адрес! Это ВЫ держите меня здесь, пытаясь свести с ума и обвинить во всех смертных грехах! Это ВЫ специалист во всех этих ваших войнах, стратегиях, атаках и огромных пушках… - получилось с презрением; меня едва не трясло от ярости. – Это же ВАМ доставляет удовольствие смерть, разруха, взрывы и стрельба! Вам! Нравится убивать. Вам кажется, что если не постреляли – то прожили день зря. Повторяю, у вас не получится это все навесить на меня!
- Ксения… - прозвучало предупреждающе, но я распалялась все больше:
- Что, Ксения? Сколько я еще буду свидетелем подобного?! Вам нравится такая жизнь, Алмазов! И не притворяйтесь! Вы выбрали войну, вы выбрали смерть! Вы пленили меня, потому что знали, что Строганов не сдаться просто так! Он даст бой, - в запале я встала с кровати.
- А вы, значит, пацифистка? Мир во всем мире, так? Наверное, у вас и татуировка голубя мира где – то есть? На спине? Или груди?.. – и он выразительно глянул на мою грудь, обтянутую свитером.
- Этого в вашем досье, наверняка, нет… Вообще – то, Алмазов, тату у меня на заднице. Трогать нельзя, но поцеловать можете! – скривилась я в милой улыбочке; мужик прищурил глаза, прицокнул языком, потом едва качнулся в мою сторону, заставив меня отступить на шаг и плюхнуться задом на мягкую кровать.
Он развернулся, спина прямая. Шея мощная. Натянут как струна. Когда он скрылся из виду, я сделала громкий облегченный выдох. Какого черта я его испытываю на прочность?! Язык мой… Представляю, как бесила Артура. Передернула плечами. Я злюсь на Алмазова. Сама не знаю, почему… Алмазов отступил. И это странно. Пугающе странно. В этот раз я не записала его отступление на свой счет. Победы здесь не было.