Я поведу себя как распоследняя тварь, если сбегу.
Он хотел мне верить. Думал, что я этого достойна.
Я сама-то себя уважать буду, если продемонстрирую ему что не такая? Отвечу презрением на добро?
Может, ему всего-то и надо понять, что люди не всегда бывают сволочами.
Я решительно иду в сторону туалета и с каждым новым шагом во мне рождается ощущение, словно я захожу на трамплин, еще чуть-чуть и закончится доска. Следом я ухну в воду.
В школе я участвовала в соревнованиях по прыжкам в бассейн. В общем-то, тут ничего нового. Главное сгруппироваться и не дать водной стихии расколошматить себя так, что будет дико больно. Каждое движение выверено. Ничего лишнего, вот только…
Я открываю дверь.
Вот только я уже много-много дней не разговаривала по-человечески, особенно с мужчинами. Я отвыкла давать тепло и поддержку. Почти забыла, как это чувствуется.
Мне кажется, вот прямо сейчас я точно разобью себе лицо.
Мы оказываемся друг напротив друга с Виктором. На его шее вздулись вены, щеки и лоб красные. Он не похож на человека, на разъяренного зверя, на чудовище.
Я делаю шаг внутрь, дверь хлопает за спиной.
Замечаю на полу крошево стекла. Он действительно разбил зеркало. Рука Виктора в крови до локтя, рукав пиджака разорван в клочья.
Хозяин приближается ко мне, и я отступаю, натыкаясь попой на полотно двери. Вот черт!
Что если Логинов неправ и никакая это не психосоматика?
— Лика! — он хватает с пола ведро для бумаг. — Я же сказал!
Глава 32
Ведро ударяется о стену рядом с моей головой. Я вздрагиваю.
Перед глазами как живое промелькивает воспоминание о том, как вел себя со мной Макс. Ужас опутывает тонкими липкими нитями.
Меня можно схватить, уничтожить, поломать как тряпичную куклу. Вжимаюсь в дверное полотно. Первые мои мысли о том, чтобы прикрыть руками голову.
Я слишком много времени провела с тираном.
Бум!
Кулак Виктора ударяется о дверь в двух пальцах от моей головы. Мне так жутко, что я не смею двинуться.
Страшно пробыть жертвой столько времени.
Зачем я только сунулась сюда?
Хотела увидеть человека, с которым сплю в одной постели в его истинном обличии. Сейчас на меня смотрит зверь.
Виктор вжимает меня в дверное полотно. Сердце пропускает удар, я крепко зажмуриваю глаза и в первый миг мысленно прощаюсь с жизнью.
Но потом вспоминаю о сестре. Я не имею права погибнуть тут. Так.
Мне нужно распахнуть глаза, как бы страшно мне сейчас ни было. И придумать что-нибудь.
— Это я… Виктор.
Он тянется к моей шее.
Набираю воздуха в легкие. Мне сейчас нужно вспомнить каково это было чувствовать любовь, расположение.
Лучше умереть наивной дурой, верящей в добро, чем потерять все то, что осталось во мне хорошего и признать, что Макс победил. Сломал меня, присвоил себе то, зачем и купил меня в клубе — молодость, чистоту.
Когда мы соприкасаемся губами, я впервые за долгое время чувствую удовольствие от поцелуя. Этот жест имеет смысл, только когда в него вложено тепло, любовь, надежда. В ином случае это просто физический акт, как и секс.
Я благодарна Виктору за то, что он вытащил меня из полной безнадеги, за то, что дал шанс снова почувствовать себя человеком. Именно человеком я и хочу остаться.
А от того, кто он на самом деле такой и будет зависеть моя дальнейшая судьба.
Если Логинов и я не ошиблись в Викторе, то…
Он отвечает на мои движения. Он не делает больно. Виктор держит меня, прижимая к себе. Я не чувствую в нем той силы, которая могла бы навредить. Это всего лишь объятия.
Я отрываюсь от поцелуя. Слушаю его тяжелое дыхание.
— Ты в себе.
Виктор отстраняется. В первый миг я читаю в его глазах ярость и готовлюсь к тому, чтобы получить оплеуху.
Он оставляет меня и отрывается на той самой несчастной корзине для бумаг. Я завороженно смотрю на то, как ломаются прочные деревянные прутья, из которых сплетено изделие. Корзина стремительно превращается в груду мусора.
Ведь он мог бы с такой же яростью бить меня по ребрам!
В этот миг становится неожиданно легко.
Я могу больше не бояться его.
Сбрасываю на пол пальто, разматываю шарф, снимаю его с шеи и подхожу к хозяину. Когда я ловлю Виктора за руку, он останавливается.
— Просто позволь помочь, — говорю я тихо.
Я привыкла разговаривать с больными животными. Они не понимают человеческих слов, но тембр голоса, тепло, которое обычно звучит в нем, успокаивает — я отлично знаю это. Сработает и на того, кто полностью не лишен чувств.