Секс всегда остается для детей тайной. Даже для самых умных. Невозможность отличить одно чувство от другого подогревает в них любопытство, и годам к шести родителям приходится решать, пора или не пора просвещать ребенка…
— Наверное, он сначала ловит их, а потом отпускает, — предположила Леонора, сосредоточенно размешивая яйца. — А после ужина еще послушаем?
— Если захочешь.
— Риск ведь не испугается, правда? Мы не будем слушать там, где гремит гром и рычат львы.
— По-моему, он и к этому привык. Мы так часто слушали это место, что оно его больше не «blase».
— Это значит «не беспокоит». Это по-французски, — догадалась девочка.
— Да, конечно! Я забыла, что ты хорошо говоришь по-французски. Ну, если он больше не боится «Волшебной флейты», придется пугать его чем-нибудь другим.
Леонора встревожилась.
— Ой, не надо! Бедный Риск!
Марина улыбнулась:
— Я шучу. — Она много лет не наслаждалась беседой с шестилетними детьми и совсем забыла, что эти неутомимые экспериментаторы со словами порой могут воспринимать некоторые шутки буквально.
— А Риск будет по мне скучать, когда я улечу к маме на свадьбу? — задумчиво спросила Леонора.
— Да.
— Он не забудет меня?
— Нет.
Леонора медленно водила ложкой в чашке и молчала.
— Ты очень ждешь этой свадьбы?
Девочка кивнула, но Марина не была в этом убеждена. Она следила за девочкой, которая скрывала боль и недоумение и упорно размешивала два яйца, приказав себе быть стойкой и смелой.
Тяжелое испытание для ребенка. Лететь на другой конец земли ради того, чтобы быть свидетелем краха собственной семьи. Стоять и следить за тем, как чужой человек займет место твоего обожаемого отца.
Ох, Поппи Рожье, какая же ты эгоистичная сука, если бросила Леонору, едва вышедшую из младенческого возраста! Как ты могла? — с яростным осуждением подумала Марина. Но правда заключалась в том (и Марине это было известно лучше, чем кому-нибудь другому), что на самом деле она бранила самое себя, бессовестно бросившую собственных детей. Она никогда не могла простить себе эту вину, хотя ее дети были почти взрослыми и прекрасно понимали, что происходит.
Но даже когда Марина перестала видеть их каждый день, она не прекратила звонить им, писать, приходить в гости и приглашать к себе. И любить их. Так что в те безумные дни уходящей молодости ей пришлось труднее, чем им. А сейчас они сами взрослые. Оперившиеся, самостоятельные, добившиеся успеха, счастливые и, судя по всему, довольные жизнью.
Но Леоноре — прелестной, серьезной, смешной и ужасно трогательной — было только шесть лет. И, насколько было известно Марине, девочка не виделась с матерью шесть месяцев.
— Мама прислала мне платье, чтобы надеть на свадьбу… — Яйца давно превратились в белую пену, а Леонора все еще размешивала их. — Голубое. И я буду держать цветы.
— Это хорошо, — не слишком убежденно ответила Марина.
— Папа тоже подарил мне платье. — Тут на серьезном лице девочки забрезжила улыбка. — Желтое с зеленым поясом. С нами ходила Зоя и помогала выбирать.
— Ты можешь надеть голубое на свадьбу, а желтое на праздник, который будет потом, — предложила Марина, сразу поняв стоявшую перед ребенком дилемму — нежелание обидеть никого из родителей.
Леонора постучала черенком по чашке, положила ложку на стол и тщательно вытерла руки обвязанным вокруг пояса полотенцем.
— Папа тоже так говорит, — серьезно сказала она.
— Ну, значит, все правильно.
Женщина приподняла бровь и лукаво подмигнула Леоноре.
Девочка села и подперла рукой подбородок.
Поразительно задумчивый ребенок, подумала Марина. Чувствительный, как будто соткан из воздуха. И все понимающий.
— Я знаменитый птицелов — тра-ля-ля! — негромко замурлыкала она, затем сфальшивила, умолкла и подняла глаза на Марину.
— Ты прекрасно проведешь время, — сказала Марина, молясь, чтобы это оказалось правдой. — Тебя ждет большое приключение. Вместе с папой.
— Угу.
Казалось, Леонора вновь помрачнела и погрузилась в сомнения. Она сделала еще одну попытку замурлыкать и вновь умолкла.
Марина добавила в яйца молока, вылила массу в миксер и хорошенько размешала.
— А теперь смотри и слушай. Если я переверну чашку и начну стучать обратной стороной ложки по той штуковине, которую мы состряпали, получится, будто лошадь скачет по сырому песку. Слышишь?