Франсуа… Зоя судорожно втянула в себя воздух. Горло перехватило так, что она не могла вымолвить ни звука. Он жив, он все там же, до него ничего не стоит добраться! Ей захотелось очертя голову понестись к нему, как несется по лесу обезумевшая лисица, почуявшая запах самца.
— Милая! — тут же догадался Франсуа. — Милая, это ты, правда? — Она проглотила комок в горле. Сердце превратилось в глыбу льда. — Зоя, послушай меня! Милая, все в порядке. Поговори со мной. Скажи что-нибудь. Пожалуйста!
— Я не должна была звонить, — пробормотала она.
Он заговорил по-французски:
— Не вешай трубку, Зоя. Подожди немного. Позволь мне поговорить с тобой! — Перед глазами Зои повисла серебряная пелена. Он больше не сердился. Он снова любил ее. Вернее, любил всегда. Она поняла это только теперь. Но было слишком поздно. — Можешь ничего не говорить, милая. Только послушай. Я был дураком и ужасно обидел тебя. Я сходил с ума от беспокойства, потому что ничего не знал о тебе.
— Да, — выдохнула Зоя.
Она испытывала то же самое.
— Думая о тебе, я мучился, как грешник в аду.
— Франсуа… — прошептала она.
Произносить его имя было так же сладко, как нежно ласкать ладонью его прекрасное лицо.
— Я сходил с ума, пытаясь придумать, как вернуть тебя… — Он сделал паузу. — Скажи что-нибудь, Зоя. Ради Бога!
— Я никогда не осуждала тебя, — с трудом вымолвила она.
— Я был вне себя, ослеплен гневом и набросился на тебя, потому что ты была рядом.
— Да.
— Ты прощаешь меня? Ты все еще любишь меня?
— Да. — Ох, как легко становится на душе, когда скажешь правду… — Конечно.
Он с трудом перевел дух.
— Тогда позволь мне приехать за тобою. Сию минуту. Скажи, где ты.
Зоя вздохнула.
— Зоя! — Внезапно его голос стал хриплым и настойчивым. — Не исчезай, я этого больше не вынесу.
Зоя отвела трубку от уха и уставилась на нее как на чудо. Связь между ней и Франсуа, когда-то жестоко прерванная, восстановилась.
Хватит с нее и этого.
— Зоя! Зоя! — умолял он.
Но что она могла сказать в ответ?..
— Есть что-то еще, верно? — У него всегда была поразительная интуиция. — Верно?!
— Да.
— Ты можешь рассказать мне все. Все, что угодно. Можешь…
— Нет, — тихо ответила она.
Из последних сил борясь с горем и чувствуя, что вонзает себе кинжал в сердце, Зоя медленно повесила трубку.
Глава 26
Чтобы добраться до обиталища профессора Пенроуза, расположенного в одном из самых дорогих и недоступных уголков Суррея, Марине пришлось ехать на метро, электричке и такси.
Эдвард Пенроуз жил в перестроенной ветряной мельнице, одиноко стоявшей на краю общественного выгона. А вдруг его не окажется дома, мрачно подумала Марина, вымотанная двухчасовой дорогой и возмущенная стоимостью такси от станции Редхилл.
Поднимаясь к мельнице, она пыталась представить себе, каким мог стать профессор Пенроуз за неполных тридцать лет, которые прошли с их последней встречи. Тогда он был высок ростом, громоздок, неуклюж и неряшлив. Его мешковатые костюмы имели такой вид, словно в них спали. Волосы у него были пышные и вечно взлохмаченные.
Он сам открыл дверь. Все такой же высокий и громоздкий. На нем были поношенные вельветовые штаны цвета лесной зелени, а седая грива напоминала щетку для чистки сковородок.
— Марина! Что, трудная выдалась поездка?
Он не был похож на ученого. Скорее на благородного отца из телесериала, с красивым лицом и серыми глазами, острыми как бритвы.
— Да, профессор Пенроуз. Неужели это так заметно?
— Заметно. Слушай, зови меня Тедди. Входи.
Марина огляделась. Светлый кирпич, каменные полы, прекрасные индийские ковры, кованые чугунные перила на винтовой каменной лестнице. И идеально круглые стены.
Пенроуз следил за ее реакцией.
— Мне хотелось чего-нибудь по-настоящему эксцентричного, — сказал он. — Вроде руин цитадели или башни, в которой зуб на зуб не попадает. Но Лиззи понравилось вот это.
— Лиззи? Ну да, твоей жене. — Марина смутно припомнила живую и веселую рыжеволосую женщину, шутки которой повторял весь психологический факультет. — Как она поживает?
— Умерла два года назад. Сердечный приступ.
— Извини.
— Наверно, не выдержала жизни со мной.
Не успела Марина расстегнуть плащ, как Пенроуз ловко снял его и положил на дубовую скамью.
Острые глаза одобрительно осмотрели ее, и Марина почувствовала себя польщенной. Она немного гордилась своими длинными ногами, стройной фигурой и пышными седыми волосами. Правильно она сделала, что надела выцветшие черные «ливайсы» образца восьмидесятых годов и прекрасно сохранившиеся высокие, черные сапоги, купленные на рождественской распродаже в шестьдесят третьем. Тогда они назывались «сапоги-чулки».