И он оказался прав. Буквально через неделю после того, как они записали «Пленницу» и выпустили в эфир, песня заняла первые строчки во всевозможных хит-парадах. Страна заговорила о рождении новой звезды. На ее сайте в Интернете появились сотни посланий от восторженных поклонников. Журналисты стали преследовать ее. Она изо всех сил старалась уклоняться от их назойливого внимания, ибо эта сторона популярности не волновала ее, скорее, наоборот, раздражала. Ей даже дважды за две недели пришлось сменить квартиру, чтобы сбить со следа настырных папарацци. Это были издержки славы.
Сердце ее по-прежнему болело, раны на нем кровоточили, но все ее дни были расписаны по минутам и настолько заполнены, что у нее почти не оставалось времени на страдания и воспоминания, чему она была несказанно рада. И лишь ночами боль возвращалась, сжимая тисками сердце и терзая несбыточными мечтами о том, что могло бы быть, если бы он любил ее. Эвелин не раз ловила себя на мысли, что с радостью, не задумываясь ни минуты, отдала бы все то, чего она достигла за эти три месяца, прошедшие после ее возвращения с Катанау, за надежду увидеть нежную улыбку на его суровом лице, услышать его признание в любви, произнесенное горячим, хриплым шепотом.
Как-то вечером после целого дня бесконечных репетиций она приехала в свою временную, снятую лишь три дня назад квартиру и только успела принять душ и выйти из ванной, как раздался звонок в дверь. Ее новый адрес знали только двое – Николас и его секретарь, поэтому она без всяких опасений подошла к двери, недоумевая, что могло заставить Николаса явиться в такой час, к тому же без звонка, но на всякий случай вначале посмотрела в глазок. Да так и приросла к месту. За дверью стоял Луис Ламберт – внушительный и, как всегда, неотразимый.
У Эвелин подкосились ноги. Господи, что он здесь делает?! Что ему нужно?! Приехал, чтобы снова угрожать ей?!
Вновь раздался звонок, на этот раз длиннее и настойчивее.
– Эвелин, я знаю, что ты дома. Немедленно открывай, не то я вышибу эту чертову дверь! – раздался его раздраженный голос.
О, прекрасно. Он еще даже не переступил порог, а уже угрожает. Но сейчас они на ее территории, а не на его. Мы еще посмотрим, кто кого, воинственно решила Эвелин и, лязгнув замками, распахнула дверь.
Он так и впился в нее взглядом, обежав глазами ее всю от мокрых волос до махровых банных тапочек.
– Здравствуй, Эвелин. Ты позволишь мне войти? – проговорил он неожиданно осипшим голосом.
– А у меня есть выбор?
– Не думаю.
Он вдруг улыбнулся какой-то совершенно не свойственной ему бесшабашной, мальчишеской улыбкой, и у Эвелин защемило сердце. Если он и дальше вот так будет улыбаться, она не выдержит, наплюет на гордость и рухнет к его ногам, умоляя позволить ей быть с ним рядом. В каком угодно качестве.
– Как ты меня нашел? – выдавила она, отступая в сторону и пропуская его в комнату.
Он был в строгом деловом костюме и с борсеткой в руке.
Эвелин вошла вслед за ним в гостиную, жестом предложила ему сесть в кресло, а сама поспешила сесть в другое, чувствуя, что ноги ее не слушаются.
Луис между тем уже полностью овладел собой и, непринужденно устроившись в кресле, неопределенно махнул рукой.
– Это не составило большого труда, но я не об этом хочу сейчас говорить.
– А о чем же ты хочешь говорить? Зачем ты приехал, Луис?
Он немного помолчал, затем сказал:
– Я приехал просить тебя выйти за меня замуж, Эвелин.
Господи, может, это ей снится?! Или у нее начались галлюцинации и ей все это привиделось? Но нет, мужчина, сидящий напротив нее, не был ни сном, ни видением, он был настоящий, из плоти и крови, и, несмотря ни на что, такой желанный… Она на мгновение зажмурилась. Но потом смысл ее слов проник в ее сознание и она ошеломленно уставилась на него, решив, что ослышалась.
– Ты сказал – замуж?
– Да. Я прошу тебя стать моей женой.
– Вот как? – Она решила не уступать ему в хладнокровии. – И что же заставило тебя принять столь неожиданное решение, так сильно противоречащее тому, что ты говорил мне в то последнее утро на Катанау, когда отсылал меня прочь? Если мне не изменяет память, тогда ты считал меня ничтожеством, дрянью, продажной девкой, не достойной даже дышать с тобой одним воздухом.
– Я никогда так не считал.
– Разве? Зачем же тогда так унизил меня, пытаясь всучить чек? Зачем? – Она пристально смотрела в его обычно непроницаемые черные глаза, в которых сейчас мелькнуло что-то им не свойственное. Проблеск вины? Да нет, не может быть. Ей, верно, показалось.
Он отвел взгляд.
– Эвелин, я…
– Или сейчас, когда я становлюсь популярной, ты решил, что теперь я вполне достойная для тебя жена, а заодно и сестра для Сандры?
– Твоя звездная карьера здесь ни при чем. Еще до того, как я узнал, что ты стала певицей, причем популярной, я понял, что ты нужна мне.
– Зачем, Луис? Ведь ты же не любишь меня…
Она резко замолчала, когда он буквально слетел с кресла, молниеносным движением схватил ее за руку и выдернул из кресла. Затем ухватил за плечи и встряхнул с такой силой, что у нее клацнули зубы.
– Не люблю?! Да что ты знаешь?! Все эти три месяца я был сам не свой, не мог ни есть, ни спать, ни работать. Даже мои подчиненные заметили, что со мной что-то не так. Я день и ночь грезил тобой, вспоминал ночь нашей любви. А твое лицо, полное боли и страдания, когда я бросал тебе злые, несправедливые слова, так и стоит у меня перед глазами. Неужели же ты не понимаешь, глупая девочка, что я влюбился в тебя сразу, как только увидел?
От потрясения она не могла вымолвить ни слова. Лед, в который она заковала свое сердце, начал медленно таять, грозясь пролиться потоком слез. Ничего не видя перед собой, она уткнулась лицом ему в плечо. Он тут же обнял ее и прижал к себе.
– Почему же… почему же ты не сказал мне? Как ты мог быть так жесток со мной? – Она судорожно всхлипывала. – Я чувствовала себя брошенной, ненужной… такой несчастной.
– Прости меня, любовь моя. Я знаю, что вел себя как свинья. Пожалуйста, прости. Я тоже чувствовал себя несчастным и злился из-за этого, а когда я зол, то имею отвратительную привычку делать так, чтобы все остальные страдали вместе со мной. – Он крепче прижал ее к себе.
Они долго стояли обнявшись. Затем он разжал руки, взял ее за подбородок и, слегка откинув ее голову назад, заглянул ей в лицо. По ее щекам медленно катились слезы. Он вытер их подушечками больших пальцев и легким поцелуем коснулся ее губ.
– Любимая, родная моя девочка, какой же я негодяй, что причинил тебе столько боли… Бедная моя, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?
Эвелин обвила руками его сильную загорелую шею и прижалась щекой к его чуть шершавой щеке.
– Я уже простила тебя. И вовсе я не бедная. Я самая богатая женщина в мире.
– Ну, по-моему, это преувеличение. Думаю, найдется еще пара-тройка…
Она чуть отстранилась и прикрыла его рот ладонью, не давая договорить.
– Нет, я самая богатая женщина в мире, но деньги тут ни при чем. Я самая богатая, потому что ты любишь меня. И я люблю тебя не за твои деньги, не за твою власть. Даже если бы ты был обыкновенным простым человеком и не имел бы ни гроша за душой, я любила бы тебя не меньше. Ты мне веришь?
Она заглянула в его глаза, боясь увидеть там привычное недоверие и цинизм, но в них светились только любовь и нежность.
– Верю, любимая. А ты действительно простила меня?
Она нежно обхватила его голову руками и прижалась к его губам в поцелуе.
– Да, любимый.
– Значит, ты согласна выйти за меня замуж?
Еще один поцелуй.
– Да, любимый.
– Слава богу, – выдохнул он и с каким-то отчаянием и в то же время с облегчением прижал ее к себе.
Руки Эвелин пробрались к нему под пиджак и стали гладить его спину и плечи сквозь тонкий шелк рубашки. Он чуть отстранился и заглянул ей в лицо своими бездонными глазами, в которых нежность сменилась страстью.