— Отдыхай. Спи. Я скоро вернусь. — И уходит из комнаты, оставив меня наедине с разочарованием. Умом я понимаю, что не должна испытывать подобных чувств, ревность или огорчение — он не мой мужчина, он держит меня и моих подруг взаперти, я убью его, если у меня будет такая возможность. Но почему тогда на душе так гадко? Почему щёки снова пылают, а внутренности словно окатили из чана с ледяной водой? Я должна радоваться тому, что сегодня он занялся не мной, выдохнуть с облегчением. Не получается. Как бы ни старалась убедить себя в обратном, легче не становится.
Возвращается он подозрительно быстро, еще до того, как стихают Кирины стоны, в темноте раздевается и ложится, обнимая меня сзади. Рука ползёт к животу, там и остаётся, а я не шевелюсь, изображая глубокий сон. Сомневаюсь, что он присоединился к Климу, пошёл к Оксане, как пить дать. Всё было тихо, ни ругани, ни криков. Она так быстро далась ему... Будто ждала, готовая, стоя на четвереньках без трусов. Как же мерзко...
Утро начинается с процедур. Снова уколы, таблетки, перевязка.
— Вроде получше, воспаление спадает, ничего, поставим тебя на ноги, — мурлычет мужчина себе под нос. Его голос, когда говорит тихо и задумчиво, и правда похож на звериный, низкий, скрипучий, гортанный.
Как перестать обращать на него своё внимание? Замечать каждую мелочь...
— И жар спал, — добавляет, прикоснувшись ладонью к моему лбу. Я принимаю его заботу молча, воспоминания прогоняют дремоту, и глаза больше не закрываются, смотрю в серый потолок и думаю только о том, как он делал это с моей подругой. А потом пришёл обнимать меня. Что тут гадать? Услышал женские стоны, возбудился, и, поскольку я больна, трогать меня не стал, а пошел слить нужду в другое место. Уже представляю, что ответит мне Оксана — мол, скажи спасибо за то, что не тронул.
— Ладно, — убирая медицинские принадлежности в аптечку, заканчивает мужчина. — Думаю, сегодня тебе лучше не есть, полежишь здесь. Если в туалет надо, пойдем, я отведу тебя.
И он отводит. Точнее, относит. Я не слишком худая, но он без труда, придерживая меня одной рукой, делает несколько шагов к двери санузла. Помогает сесть на унитаз. Обратно уводит таким же образом, а я держусь за крепкое плечо, вдыхая легкий и чуть терпкий аромат мужского парфюма вперемешку с его собственным, едва уловимым, и очень тёплым запахом. Подруги, которые в этот момент сидят за столом, вскакивают со своих мест и подходят к нам прежде чем Стрела закрывает за нами дверь.
— Что случилось? — обеспокоенно спрашивает Кира.
— Что-что, подруга ваша чуть кони вчера не двинула, — отвечает мужчина, посадив меня на кровать. — Хотите попиздеть, сидите, я выйду.
Зачем я только подняла глаза? Только слепой бы не заметил, как косится в его сторону Оксана, когда он проходит мимо неё. Не просто косится, аж шею выворачивает. А я снова чувствую, как кровь приливает к щекам. Осторожно, не задевая больную ногу, отползаю к изголовью кровати, освобождая место для подруг. На этой кровати его достаточно. Оксана, забрав одну подушку, подкладывает под спину и садится напротив, блаженно выдыхая. Кира скромно устраивается с краю.
— Ты заболела? — интересуется она.
— Да, в рану инфекция попала, воспаление началось, температура поднялась. Я поэтому себя так хреново чувствовала, сама не поняла, что такое, — рассказываю я.
— Ничего себе, так и помереть можно...
— Он так и сказал, — ловлю себя на печальной улыбке. Даже такой уже несколько дней не было на моём лице. Смотрю на Оксану, и всё возвращается на круги своя. Подруга вовсе не раздражает меня, я не испытываю негативных чувств к ней. Только злюсь на саму себя за необоснованные вспышки ревности, гоню как могу эти мысли, но они все равно возвращаются на место.
— Само всё прошло? — спрашивает она. — Удивительно.
— Не само, он в аптеку ездил. Уколы мне ставит.
Оксана вскидывает брови.
— Надо же, какая забота. А ты говорила, убить тебя хочет. Если бы хотел, стал бы он заморачиваться? Оставил бы умирать, — скрестив руки на груди, она отворачивается. Может, я себя накручиваю, но мне мерещится недовольство на её лице. Спросить или промолчать?
— Точно, — поддерживает подругу Кира. Она чем-то расстроена и я решаю выяснить, что произошло.
— Всё нормально, — отвечает голосом умирающего лебедя. Кира вообще редко рассказывает о своих проблемах. Даже два года назад, когда тяжело заболела её мать, она ходила постоянно хмурая, но упорно молчала, и рассказала только, когда мы прижали её к стенке и заставили признаться, устав от постоянно кислого лица подруги. Спустя полгода, когда её матери не стало, она снова замкнулась, но тогда мы были в курсе произошедшего и поддерживали как могли, несмотря на возражения и убеждения, что у нее всё в порядке, душа на месте и сердце не болит.