Он выходит из кабинки и, повязав полотенце ниже пояса, медленно направляется ко мне и поднимает с пола одним рывком. Я стараюсь сдержать рыдания, прикрыв рот рукой, но не могу. Он долго смотрит на это и ровным, спокойным тоном спрашивает меня:
— Всё понимаешь, да? Я никогда не трогал женщин, ни одну не ударил, я и тебя бить не хочу, но ты же понимаешь, кто ты и чего ты заслуживаешь?
— Я не знаю, — подняв голову, смотрю на него. Жёсткое лицо расплывается в глазах из-за пелены слёз. — Я не делала того, в чем ты меня обвиняешь, послушай! Я не садилась за руль никогда в жизни! Скажи, что случилось, может, я пойму что к чему, вы все молчите!
Стрела молча протягивает мне второе полотенце и, подождав, пока я обмотаюсь им, выводит из санузла. Тащит к себе. Парни, которые не вылезали из-за стола, обращают на нас любопытные взгляды, а один из них бросает в догонку:
— Давай там, пожёстче!
Жестокость не имеет границ. Он не стал меня слушать, не слышит и теперь, когда я хнычу и умоляю его отпустить меня хотя бы поговорить с подругами, всё выяснить. В его взгляде нет ни капли желания, только гнев, свирепая, беспощадная жажда мести. Так нельзя с живым человеком — так, как делает он. Срывает полотенце, толкает на кровать, забирается следом, толстые пальцы проникают между складок, он проталкивает их дальше, глубже с напором, вынимает и толкает снова, мучает меня, пока его пенис не наливается кровью. Надев презерватив, шире разводит мои ноги, нависает надо мной, член трётся между половых губ и каждое движение как последняя секунда перед взрывом часовой бомбы.
У него с трудом получается протиснуть его внутрь, и мужчина помогает себе рукой, ухмыляется:
— Черт, сука, не обманула. Узкая. Ну ничего, потерпишь.
Переместив руку на спинку кровати, он чуть приподнимает мою ногу и медленно входит в меня, растягивает. Неприятно, но терпимо. Я вытерплю это, а уж потом буду добиваться правды. Я заставлю его жалеть о том, что он делает со мной.
Если ему ведомо это чувство. Если в нём есть хоть что-то человеческое.
Резкий толчок, по телу проносится волна боли, в глазах темнеет. Боль быстро меркнет и с новым движением вспыхивает вновь.
— Вот-вот, почти, — довольно произносит он, вдалбливая в меня свой широкий орган. Трахает грубо и безжалостно, не давая мне никакой передышки, опускается всем своим тяжёлым торсом на меня и, делая глубокие, свистящие вдохи, шепчет:
— Ненавижу тебя. Сука, как же я тебя ненавижу...
Боль не так страшна, как я себе её представляла, возможно, в первый раз было куда хуже, но я едва могу терпеть его порывистые точки, тело отвергает его, мышцы то и дело непроизвольно дергаются, руки тянутся к широким плечам, оттолкнуть, убрать его от себя.
"Кончай, пожалуйста, кончай", — мысленно умоляю я. Но когда его грузный член выходит из меня, облегчения не наступает. Он не отпускает, лежит, вдавливая меня в кровать, его колотит крупной дрожью, а моё тело пронзает ледяными иглами страха. Он сумасшедший... Почему же его так трясёт?
Приподнявшись на локтях, он уже без злобы заглядывает мне в глаза и спрашивает:
— Сколько тебе лет?
— Девятнадцать, — пересохшими дрожащими губами шепчу я. — Два месяца назад исполнилось.
Чёрные брови смыкаются на переносице. Голубые глаза бегают по моему лицу. Неужели, наконец, что-то понял? Желание отомстить так затмило его разум, что он ничего не видел перед своим же носом. Но я слишком напугана, чтобы начать выяснять это. Напугана и обессилена, вымотана от боли.
Так ничего и не сказав, он приносит мне мои вещи, позволяет одеться и уводит к подругам. Я долго прихожу в себя, лежу, отвернувшись к стене, отказываюсь от еды, когда парни приносят обед. В промежности всё болит, тянет мышцы на внутренней стороне бёдер. На душе гадко. Кира не выдерживает и, подойдя ко мне, садится рядом, кладёт на меня свою тонкую тёплую руку.
— Диан? Всё хорошо?
— Нет, не всё хорошо, — отвечаю ей. Стараюсь говорить громче, чтобы слышала Оксана. — Рассказывай, что вы сделали пять лет назад.
— Ничего мы, блядь, не сделали, — грубо отмазывается Оксана. — Кому ты веришь, они наркоманы какие-то.
— Он чётко сказал. Кто-то из вас сел пьяный за руль, но он думает, что это я. Он знает наши имена. Он уверен, что мы что-то сделали. Я точно ничего такого не делала, рассказывайте.