Некая перспектива мерещится в сюжете о клинике лечебного голодания (у наброска нет названия), где герои пытаются поддерживать свои гастрономические привычки, но этому сопротивляется персонал клиники. Фабула имеет явно антиутопический уклон: безжалостная директриса учреждения, которую никто не называет по имени, ее мускулистые прихвостни, которые пресекают любые разговоры о креветках в кляре, бифштексах средней прожарки или даже супе из шпината, а сами каждый вечер устраивают в столовой клиники роскошный ужин. Постояльцы заведения чувствуют разносящийся по всем закоулкам запах деликатесов и от этого страдают еще пуще. На воротах клиники имеется надпись: “Голод освобождает”. Ну, вы поняли.
Еще один роман представлен в виде подробного плана. Он представлял собой “иносказательный” детектив. К следователю один за другим приходят люди, которые признаются в убийстве одного и того же человека. Поразительно, но каждый рассказ в той или иной мере достоверен, по крайней мере, следователь не может стопроцентно опровергнуть ни один из них. Стандартная тактика встает с ног на голову: теперь его работа заключается в том, чтобы доказать существование алиби каждого из “виновных”. Все пятеро дожидаются своей участи в изоляторе. К середине книги следователь понимает, что отгадка не в них, а в том человеке, которого они якобы убили. В конце выясняется, что жертва наложила на себя руки. Мотивы прочих персонажей остаются неизвестны.
Я пересматриваю записи, и мне кажется, что их сделал кто-то другой. Они принадлежали руке человека, который горел желанием писать – о чем угодно, взахлеб, напропалую, напролом. Но прямо сейчас я не был этим человеком. Использовать один из набросков для создания романа сродни воровству. Мне нужно что-нибудь свое. Но у меня ничего нет. Деньги, полученные в наследство, слава, обретенная по чистой случайности, давным-давно опубликованная книга, из которой я не помню ни строчки.
Я мог бы написать о своем путешествии, мне есть что сказать: об узбекской архитектуре, балийских пляжах, египетских песках и особенно о марокканских кальянах. Но и это чужое – передаваемое из руки в руки, из уст в уста. В тысячный раз написать о минаретах стамбульских мечетей означает не написать ничего.
Кстати, а чем не вариант? Почему, собственно, я должен что-то писать? И кому я должен? Горазду? “Бестселлеру”? Да пошли они все. Или я должен себе? Послать себя труднее, это факт. Но если постараться…
Я пытаюсь вспомнить, как написал “Антитезу”. В этом не было ничего особенного. Я напоминал себе гончара. Из глинистого месива идей, набросков и снов мне предстояло вылепить нечто вразумительное. Потому что негоже этому месиву пребывать в таком виде. С ним что-то нужно сделать, чтобы от него был хоть какой-то толк. Идей у меня по-прежнему в избытке, а вот слепить из них книгу не получается.
В такие моменты – творческие люди не дадут соврать – приходит мысль, а тем ли я вообще занимаюсь? И кто сказал, что я писатель? Может быть, я астролог или тот же самый гончар? Просто у меня есть странная привычка складывать слова в текст, чтобы получалось интересно и небанально. Я ощущаю себя писателем, скажем так, но прямых доказательств тому (кроме “Антитезы”) у меня нет.
Я даже не учился на писателя, если не считать учебой многократные попытки создать что-нибудь стоящее. Эта мысль взяла меня за живое. Может быть, мое незавидное положение – лишь следствие того, что я не умею писать книги? Может быть, профессионалы знают то, чего не знаю я? Например, как писать, когда тебе лень, а все ждут от тебя гениального текста?
Окей, подумал я, пойду на писательские курсы. Первая встреча намечена на ближайшие выходные. А как же иначе, будущие писатели в будни заняты на “основной” работе. Мы собираемся в спортивном зале трехэтажной школы. Организатор предупреждал нас, что каждый раз локации будут разными, это нужно для активизации внимания и креативного мышления, а также непрестанной смены антуража. Например, следующее собрание планировалось провести на кладбище. “Если погода не подкачает”, – уточнял организатор.