Некоторые лица мне знакомы: звезды сериалов, ведущие рейтинговых шоу, музыканты или те, кто считает себя таковыми.
– Какие люди! – ко мне приближается Мыловаров. – И без охраны…
Я по-настоящему рад встретить его здесь.
– “Понедельник” теперь рецензирует кинопремьеры?
– Нет, я пришел в качестве зрителя, – говорит Мыловаров.
Он осторожно интересуется, чем я сейчас занят, рассказ о работе благотворительного фонда получается довольно абстрактным – это потому, что я не в зуб ногой, что там сейчас происходит.
– Готовлю к публикации новую книгу, – говорю я.
Такими публичными посулами я уже давно пытаюсь подстегнуть себя, загнать в угол, чтобы не осталось другого выхода, кроме как усесться за работу. Тактика провальная. Мыловарова, например, эта информация совершенно не впечатляет. Я ощущаю, что становлюсь ему в тягость. Вокруг кишмя кишат селебретис, а я персонаж средней руки. Его удивление, когда он увидел меня здесь, было не наигранным: по его мнению, мне здесь не место. Он сообщает, что его пригласили на закрытую дискуссию для журналистов с одним из режиссеров. Это намек, что пора прощаться, ибо у меня такого приглашения не имеется. Мой “вездеход” здесь не прокатит.
У меня есть выбор из двух фильмов, они начинаются синхронно, но в разных залах. Первый – авангардное кино, снятое буддийским монахом. Ну, видимо, это какой-то продвинутый монах. Аннотация сообщает, что лента представляет собой статичные кадры горящих свечей, бурлящих ручьев, тающего на солнцепеке снега и восходящей Луны. “Фильм-медитация, фильм-сновидение, фильм-молитва”, – расхваливают его критики.
В качестве альтернативы – “Доносчик”, снятый по книге гранда. И хоть мне не улыбается пересечься на премьере с грандом, Хасаном или Аидой, я все-таки предпочту “Доносчика”. Зал набит под самую пробку, некоторые сидят в проходах.
Призрак сработал оперативно. Вот и экранизацию уже состряпали. “Бестселлер” как всегда на высоте. Перед экраном появляется низенький и застенчивый человечек, который рассказывает, что для него было честью работать с текстом “живого классика”. Он указывает в центр зала, нестареющий гранд привстает со своего места, ему дружно аплодируют, он делает ответный жест в сторону режиссера, и теперь все аплодируют уже режиссеру. Рядом с грандом я замечаю Хасана. Наверное, и Аида где-то неподалеку.
Наконец, с реверансами покончено, свет плавно гаснет, наступает долгая пауза. Слишком долгая пауза. Экран по-прежнему темен, как засвеченный снимок. Народ перешептывается, кто-то включает фонарик на телефоне, свет мечется по многолюдному залу.
Гремит выстрел. Зрители испуганно охают, экран оживает. Раздаются смешки: кому-то спецэффект показался слишком натуральным. С экрана в зал смотрит человек в черной балаклаве. У него в руках автомат. Ствол истекает свежим пороховым дымком.
– Короче, слюшайте, – говорит человек с акцентом, – всэм оставаться на своих местах, да? Любое нэповиновэние – смэрть. Ясно, да?
Все затаили дыхание. Как же натурально. Мне тоже нравится.
– Вы совсэм тупые, да? – спрашивает человек в балаклаве. – Нэ поняли еще? Кина нэ будэт.
Резко врубают свет, зрители щурятся, закрывают глаза ладонями. В зал врываются вооруженные люди, все до единого – точная копия того, с экрана: балаклавы, автоматы, южный акцент. Они командуют не шевелиться, клянутся Эштром (?), что пристрелят на месте, если кто-то попытается сопротивляться. Всего их, по моим подсчетам, около десятка. Кроме автоматов, у них гранаты, пистолеты. У троих – пояса смертников: тротила, кажется, хватит, чтобы взорвать десять таких залов. Двери запирают изнутри, минируют растяжками.
Кто-то в зале аплодирует, принимая происходящее за вступительный перфоманс. К нему спокойным шагом направляется один из захватчиков и с фатального замаха бьет прикладом в лицо.
Я подмечаю странное: террорист на экране никуда не делся. Он едва виден из-за включенного света, но по-прежнему смотрит в камеру и сжимает в руках автомат.
– Ну, как вы там, братья? – спрашивает он.
– Все отлично, брат, – отвечает ему один из коллег. – Первая фаза завэршена, слава Эштру.