В этот момент на его затылок обрушивается автоматный приклад. Хасан падает в объятия гранда. Перепуганный гранд напоминает отца, который жалеет смертельно больного сына.
– Давайте сэкономим время на религиоведческих спорах, – говорит террорист с экрана. – Образование – это ширма, которая мешает нам убедиться в собственной вере. Итак, на чем мы остановились? Ах да, Эштр лишил филина зрения.
Из фойе кинотеатра доносится суровый голос, умноженный мегафоном:
– …Выходите с поднятыми руками! Сопротивление бесполезно, вы окружены! Повторяю: сдавайтесь, и никто не пострадает! Выходите с поднятыми руками! Сопротивление бесполезно, вы окружены.
Зал оживляется: нас пришли спасать. Никакой террорист, самый подготовленный и эрудированный, не сможет противостоять органам правопорядка. Теперь мы не один на один с этими отморозками, у нас есть шанс, у нас у всех есть шанс.
– Заткнись, ясно, да?! – кричит террорист с экрана. – Еще одно слово, и мы всэх тут положим, всэх как собак, ясно, да?
Повисает тишина.
– Вернемся к мифологии вайнахов, – террорист моментально успокаивается, будто пересказывать древние легенды на повышенном тоне – богохульство. – Однажды волк с человеком договорились вот о чем: у волка не было времени, чтобы пасти своих овец, и человек сказал, что будет пасти и своих, и его овец. Волк согласился. Спустя несколько месяцев волк обратился к человеку с требованием возвратить ему овец, но человек не сделал этого, потому что был сильнее волка. Волк пожаловался на поведение человека Эштру, и Эштр сказал: “Человек сильнее и умнее тебя, ты ему не ровня. Что я могу для тебя сделать? Что ты своими зубами достанешь, то и будет твое”. С тех пор волк стал красть овец у человека, и между ними началась вражда. Суббота – это День волков. Тот, кто почитает субботу, у того волк не будет таскать овец. Что-то мне подсказывает, – снова ухмыляется террорист, – что вы об этом не знали. Поэтому стоит ли удивляться, что сегодня к вам заявились волки?
Одежду хоть выжимай от холодного пота.
– Но самым главным днем для вайнахов является…
В одну из заминированных дверей стучат.
– Впустите! – раздается крепкий бас. – Я хочу обсудить условия освобождения заложников. Я один. Я безоружен. Вы сможете меня обыскать. И через меня передать любые требования.
Террорист на экране вздыхает. Один из помощников идет к двери, пару минут возится с растяжками, приоткрывает дверь, чтобы человек мог войти внутрь. Это осанистый, румяный силовик в недурно сшитом пиджаке и джинсах. Профессиональным взглядом он осматривает все вокруг, кивает, будто убедившись, что ничего неожиданного он здесь не встретил. Его берут на мушку, конвоируют к экрану.
– Кто ты такой? – спрашивают его с экрана.
Переговорщик поднимает удивленный взгляд. Видимо, для него это в новинку.
– Механошин Павел Дмитриевич, – чеканит он, но своего звания и принадлежности к военным структурам не озвучивает, чтобы не злить террористов. – Я пришел помочь.
– Мы и без тебя справляемся, – говорит террорист. Я замечаю, что акцент у него то появляется, то исчезает. Во время беседы с Механошиным у террориста и вовсе откуда не возьмись проскальзывает московский говор.
– Я вижу, – говорит Механошин, – как вы справляетесь. Предлагаю не обострять и начать с малого. Отпустите женщин.
– Куда? – непонимающе спрашивает террорист.
– Как куда? На волю. Из зала. Выпустите их.
– Зачем? – спрашивает террорист.
– Что значит зачем? Чтобы они не пострадали.
– Они не пострадают, – говорит террорист.
Механошин, вынужденный задрать голову на собеседника, разминает шею.
– Чего вы хотите? – спрашивает он.
– Чтобы нам не мешали, – говорит террорист. – Хочу, чтобы вы поскорее ушли.
– Так дела не делаются, – пожимает плечами переговорщик. – Вы захватили заложников.
– Они не заложники.
– А кто?
– Жертвы.
– Называйте как хотите. Этих людей не должно здесь быть.
– Кто сказал?
Механошин не нашелся с ответом.
– Чего вы хотите? – снова спрашивает он.
– Я уже вам сказал.
– Да нет, – отмахивается переговорщик. – Каковы ваши требования?
– Это и есть мои требования, – раздраженно гудит террорист. – Чтобы нам не мешали и чтобы вы поскорее отсюда убрались.
– Не понял, – говорит Механошин. – А что насчет настоящих требований? Ну там, вертолет, миллион долларов, – подсказывает он.