Террорист вздыхает.
– Вы не за того меня приняли.
– Вот это да, – качает головой Механошин. – И кто же вы тогда такой? Кстати, может быть, представитесь?
– Пожалуйста, – говорит террорист, – меня зовут Эштр.
Глава двадцать третья
Переговорщик уходит ни с чем. Для него – могучего, цепкого бойца – самое неприятное – не знать, с кем ты имеешь дело. На выходе из кинозала он оборачивается и застывает на секунду, словно размышляет, а не почудился ли ему разговор с человеком, который представился Эштром, богом мертвых.
– Продолжим, – говорит экранный террорист, когда Механошин скрывается за дверью. – Самым важным и почитаемым днем недели для вайнахцев является воскресенье. День, когда Пхармат похитил у богов огонь. Об этом узнал громовержец Стела и покарал не только Пхармата, но и людей, которых тот хотел спасти. Пхармата приковали к высокой-высокой горе, и каждый божий день к нему прилетала птица Ида, чтобы выклевать ему печень.
Где-то я это уже слышал. Эсхил, наверное, вертится в гробу.
– Но Эштр не мог более наблюдать за страданиями Пхармата и избавил его от пут. Как жаль, что Пхармат не умел летать. Он упал с высокой-высокой горы, но не разбился, а стал ветром. С тех пор воскресенье – это День ветра. А сегодня у нас что? – интересуется рассказчик у слушателей.
При всем уважении к гранду, но фильм по его книге в любом случае не смог бы заинтересовать меня также сильно, как пересказы вайнахских легенд. Отчасти потому, что от этих легенд, судя по всему, зависели наши жизни.
– Вайнахцы, которые живут в мире мертвых, могут посещать мир живых, – говорит Эштр. – Если им захочется, они даже могут остаться в этом мире. Но равновесие двух миров не может быть нарушено. Если здесь убыло, значит, там прибыло. А должно быть поровну. Если кто-то из нас решит остаться в мире живых, то ему нужно подыскать замену. Человека, который вместо него отправится в мир мертвых. Приступаем к четвертой фазе!
Приспешники Эштра хватают каждый по одному человеку из зала. Я не успеваю задуматься над его словами, а меня уже ведут куда-то, подгоняя тычками тупого дула. Я оказался одним из десяти счастливчиков, которых, как я понимаю, отобрали для путешествия в мир мертвых. Что ж, по крайней мере, теперь, понятно, к чему была вся эта тягомотина про вайнахцев.
Нас выстраивают перед экраном и ставят на колени.
– Эштр, – говорит террорист, – повелевает временем, исполнением молитв и следит, чтобы люди не нарушали клятв. Вы в надежных руках. И не забывайте, что мир мертвых ничем не отличается от мира живых. Вы не почувствуйте разницы.
Я оборачиваюсь на зрителей в зале. Они притихли, они ждут расправы. Они уверены, что это положит конец всему страху и ужасу, которых они вдоволь натерпелись сегодня. Они будут рады, если мы умрем.
– Механошин! – ревет террорист.
Спустя минуту переговорщик прибывает на свой пост. На сцену возле экрана он смотрит потухшим взглядом.
– Нам нужен транспорт.
На лице Механошина написано: “Ну наконец-то…”
– Какой именно?
– Микроавтобус с затемненными окнами, – он называет конкретную модель. – У тебя есть полчаса.
– Я сделаю это, если ты освободишь женщин.
– Забирай их всех, – бросает террорист. – Мы оставим себе вот этих.
Начинается спешная эвакуация зрителей, возникает давка, все стараются как можно быстрее выбраться наружу. В зале остаемся только мы: террористы из мира мертвых, их будущие сменщики из мира живых, Механошин и экранный главарь.
– Куда вы отправитесь?
– Как куда? – недоумевает главарь. – На кладбище.
– На кладбище, – повторяет Механошин.
– У тебя осталось восемнадцать минут.
Механошин испаряется. Мы стоим под зоркими дулами. Я слышу, как дышит террорист на экране. Возникает мысль предложить им денег, но сразу понятно, что их идиотизм пересилит любую жажду наживы. Течет время. Болят колени. Мерцает экран. Приходит Механошин и говорит, что транспорт подан.
Нас ведут наружу, прикрываясь словно щитом. Какими бы психами они ни были, а хладнокровия и профессионализма им не занимать. Мы проходим сквозь пустое фойе, выбираемся на крыльцо, толкаясь плечами. По красной дорожке направляемся к микроавтобусу. Главарь предупредил Механошина, что если его люди заметят нежелательное присутствие (силовики, журналисты, зеваки), то сразу откроют огонь. Механошину не нужно объяснять дважды. Вокруг – тотальное безлюдье.
Загружаемся в микроавтобус. За руль садится один из вайнахцев. Пространства внутри недостаточно для двух десятков человек, но в этом и расчет. Если начнется стрельба, жертв среди заложников не избежать. Маршрут, согласованный с Механошиным, чист, словно взлетка. Чудится, что мы уже в мире мертвых, где днем все спят. Спустя полтора часа, перед микроавтобусом расстилаются слякотные складки подмосковного пейзажа. Мы сворачиваем на бездорожье. Трясет и шарахает, будто в блендере. Лица заложников серые, невыразительные, словно скульптор еще не определился с выбором мимики. Прибываем в пункт назначения. Или пункт отправления – это как посмотреть. Кладбище расположилось прямо среди леса. Кресты и памятники словно проросли из земли, вытянулись из вспученных могил.