Интересно, нас вообще планируют спасать? Ситуация выглядит еще безнадежнее, чем пару часов назад. Что-то я сильно сомневаюсь, что взвод спецназа спрятался за покосившимися надгробиями. Мы одни – на кладбище, континенте, планете. Мы одни, а их вон сколько. Чертовски обидно сгинуть вот так – на безымянном погосте, в кладбищенской грязи, от пули религиозного фанатика.
Мы недружной толпой топчемся между расхлябанных холмиков. Микроавтобус ткнулся носом в протухшую лужу, словно зверь на водопое. Со стороны выглядит так, как если бы мы приехали проведать очень важного для нас всех товарища.
– У меня есть деньги, – решаюсь я ухватиться за соломинку. – Слышите? Много денег. Сколько вам надо?
На меня оборачиваются головы в балаклавах.
– Много денег, – повторяю я. – Хватит на всех.
Ко мне подходит один из террористов, я ожидаю удара прикладом, но он вместо этого направляет на меня ствол. Вот и все, думаю я. Однако нет. Он поводит стволом куда-то в сторону.
– Туда? – спрашиваю я.
Он кивает. Я шагаю по тропинке между могил. Меня провожают взглядом люди на выцветших фотографиях. Террорист следует за мной. Я захожу в тупик, путь перегораживает солидное надгробие высотой в человеческий рост. На этом кладбище я таких не видел. Григорий Федорович Знатный. Умер пятнадцать лет назад. Я оборачиваюсь на моего конвоира. Тот стоит в нескольких шагах от меня.
– Чистое совпадение, – говорит он. – Однофамилец.
Горазд стягивает балаклаву, вытирает ей лицо.
– Чешется, – жалуется он.
– Хуесос, – говорю я.
– Мне вот интересно, какой петух тебя должен клюнуть в жопу…
– Ты совсем охренел? – От злости у меня перешибает дыхание.
– …Чтобы ты написал хоть что-то? В общем, так, – говорит Горазд. – Можешь считать это последним предупреждением. И заодно подарком.
Березы покачиваются, будто сонные часовые. В их кронах, словно черные нимбы, висят аккуратные вороньи гнезда.
– Подарком? – спрашиваю я.
– А чем же еще? Я даю тебе материал.
– Ты о чем вообще?
– Слушай, не привередничай. Это лучше, чем ничего. Приверженцы позабытой секты устраивают в центре Москвы кромешный ад и хотят организовать переселение душ. Мир живых и мир мертвых. День быков, День волков, День ветра. По-моему, поэтично, ты так не считаешь? А как тебе экранный главарь? Оригинальная находка, м?
– Ты все это затеял, чтобы припугнуть меня?
– Напомнить о контракте.
– Нет никакого контракта! – кричу я.
– Как это нет?
– Кто все эти люди?
– Да так… статисты. У них даже автоматы не заряжены, – признается он.
Я шагаю в его сторону.
– А мой заряжен, – предупреждает Горазд. – Слушай, пойми: ты не первый. Контракт есть контракт. По нему придется заплатить рано или поздно. Вариант первый – книгой. Вариант второй – сам понимаешь.
– Что значит я не первый?
– В смысле, творческие люди – народ непостоянный и, как правило, демотивированный. Иногда приходится их подтолкнуть в нужном направлении. Как сейчас.
– Ничего не понял.
Горазд улыбается, словно заготовил убийственное объяснение.
– Ты думаешь, зачем была нужна Вторая Мировая?
– Что? Как зачем? Чтобы избавиться от Гитлера.
– К черту этого шизанутого пейзажиста! Она была нужна, чтобы было о чем писать Хемингуэю, Воннегуту, Алексиевич и Анне Франк.
– Это уже перебор, – говорю я, – ты спятил. Еще скажи, что это тоже твоих рук дело.
Он молчит. Пожимает плечами.
– Тебе конец, – напоминаю я. – Скоро здесь будут менты.
– За меня не беспокойся, – отвечает Горазд.
Он натягивает балаклаву.
– Чешется, – повторяет он.
– Вся эта история про вайнахцев, их дебильные легенды и мир мертвых – несусветная чушь, – говорю я.
– Почему же? Недурно получилось. Да и какая тебе разница? “Основано на реальных событиях” отлично продается.
Он разворачивается и идет к своим. Обо мне он и думать забыл. Я, как намагниченный, тороплюсь не отстать.