– Я не хочу об этом писать, – говорю ему в спину.
– Ты вообще не хочешь писать. Это не означает, что ты имеешь право не писать.
Нашего отсутствия, кажется, никто не заметил.
– Приступаем к пятой фазе! – командует Горазд.
В этот момент один из террористов вздрагивает и хватается за грудь. Из рощицы неподалеку вспархивают испуганные птицы. Подранок воет – пронзительно, трусливо, подняв голову к небу. Все прочие бросаются врассыпную. Я теряю из вида Горазда, он смешивается с толпой. Стрекочет очередь. Березы покачиваются, будто сонные часовые. Я падаю на землю, потому что хочу жить.
Глава двадцать четвертая
Сначала я действительно хотел написать об этом книгу. Вокруг захвата заложников поднялся серьезный шум. Все было на видео, начиная от вторжения в кинозал и заканчивая расстрелом террористов на кладбище – расправу зафиксировал видеорегистратор, установленный в микроавтобусе. Наша перепалка с Гораздом у могилы Григория Знатного в кадр не вошла. Лекцию экранного террориста разобрали по косточкам. Каждое слово, пауза и ухмылка была поводом обвинить его в сумасшествии. Уже спустя пару недель после захвата три крупных издательства выпустили нон-фикшн, посвященный вайнахскому язычеству.
Меня вновь приглашают на ТВ, я с большой неохотой рассказываю о том, как чуть было не отправился в путешествие по миру мертвых. В “Бестселлере” намекают, что будет ошибкой не воспользоваться ажиотажем.
Ранним утром я честно сажусь за компьютер и открываю текстовый редактор. “Как-то раз меня пригласили на кинофестиваль”, – печатаю я. Удаляю текст. “Моя фамилия Стеблин, и я тот самый случайный прохожий, который спас…” Удаляю. “Терроризм – это чума двадцать первого века…” Удаляю. Мне хватает пяти-шести попыток, чтобы понять, что я не смогу ничего написать на эту тему. Проблема еще и в том, что я-то знаю: все было спектаклем, подставой, показухой. Но рассказать об этом означает низвести террористический акт до состояния фейка. Читать о таком скучно и неловко. Меня посчитают идиотом.
Горазда среди уничтоженных террористов не было. Не представляю, как ему удалось скрыться. Месяц меня рвет на части: я не могу писать, но и не писать тоже не могу. Я знаю: Горазд не простит моего бездействия, штрафные санкции в этот раз будут еще серьезнее, хотя что может быть серьезнее, чем оказаться в лапах религиозных фанатиков.
Для меня бесспорно: в моей апатии повинен исключительно Горазд. Невозможно сосредоточиться на творческой работе, находясь под столь сильным давлением со стороны. Если бы он оставил меня в покое, если бы не довлел своим угрожающим присутствием, если бы его вовсе не существовало – книга была бы уже готова.
Плохому танцору мешают яйца, а плохому писателю, очевидно, его враги. Я бы, пожалуй, прикончил Горазда, если бы знал, как его найти. Казалось ли мне странным, что человек, представляющийся литературным агентом, в состоянии организовать теракт? Даже не знаю. Наверное, на тот момент, я уже понимал, что Горазд – это нечто большее, чем его внешний вид, слова или действия. Его всемогущество легко укладывалось в фантастичность сюжета, заложником которого я стал. Мне оставалось надеяться, что в рамках этого сюжета я не могу погибнуть. Ведь я главный герой, не так ли?
Не знаю насчет гибели, я, как видите, до сих пор жив, а вот неприятности были еще впереди.
Поступает звонок от Семена Кривоногова, я мучительно стараюсь вспомнить, кто это такой. Он говорит, что прилетел в Москву, и ему хотелось бы встретиться. А, вспоминаю я, это адвокат Нины Стеблиной. Насколько я помню, у нас были незакрытые вопросы по нескольким объектам в Барселоне, и он хочет их обсудить. Поэтому я сразу соглашаюсь на встречу. Адвокат говорит, что удобнее будет встретиться у него, он снимает квартиру недалеко от Останкино. Договариваемся на вечер. Я кладу трубку и лениво размышляю, что это вдруг его принесло в Москву. У него же в Киселевске, по его уверениям, дел невпроворот.
Я рад, что нашлись какие-то дела на вечер. Теперь, по крайней мере, есть чем оправдаться перед самим собой.
Я приезжаю к назначенному часу, и хромированный лифт мчит меня на верхний этаж элитной высотки. А неплохо провинциальный адвокат зарабатывает, может себе позволить. Ручаюсь, что ему от “наследства” Стеблиной тоже что-нибудь перепало, только непонятно, как он это провернул. Ладно, не суть.
Адвокат непривычно молчалив, он приглашает меня занять глубокое кресло в гостиной. Я бы сказал, что у него скорбный вид, словно он собирается сообщить мне печальное известие о еще одном моем родственнике. Но все выходит наоборот. Как только я сажусь в кресло, из соседней комнаты появляется круглолицая дама с неподвижным лицом в допотопном брючном костюме и неуместном колье. Она садится напротив меня, складывает руки на колени. Адвокат не смотрит на нее, он изучает мою реакцию.