Иллюзий на этот счет у меня нет. Особенно, зная мистическую способность Горазда ускользать из памяти, как утренний сон.
– Какое у него лицо? – спрашивает детектив. – Круглое, вытянутое, прямоугольное, квадратное? – Перечисляя варианты, он меняет изначальную форму на экране.
– Квадратное? – спрашиваю я. – А такое бывает?
– А вы себя в зеркало видели? – спрашивает детектив.
– У меня не квадратное лицо.
– Пусть так. А у него какое?
– Наверное… – я пожимаю плечами. – Овальное.
– Хорошо. Теперь лоб. Высокий, низкий средний.
– Высокий.
– Хорошо. Волосы. Кудрявые, прямые, вьющиеся. Или он совсем лысый? – спрашивает детектив, заметив мое затруднение.
– Не лысый, – говорю я. – Волосы у него… обычные.
– Что это значит?
Сложно становится уже на этом этапе. Не то чтобы я не обращал внимания на шевелюру Горазда, но почему-то сейчас мне кажется, что она каждый раз была разной. Разве такое может быть?
– Ну, примерно как у меня.
– Хорошо, то есть прямые волосы. А их длина?
– Короткие.
– Хорошо. Цвет?
– Он шатен.
– Хорошо. Стрижка?
– Ну, такая… с челкой.
– Такая?
– Кажется.
Теперь овал лица и высокий лоб обрамлены довольно стильной стрижкой. Пока что на Горазда не очень смахивает.
– Поехали дальше. Уши.
Я понимаю, что детектив постепенно переходит от простого к сложному, но мне ничего не кажется простым. Взять те же уши Горазда. Никогда не обращал на них внимания. Я вообще, можно сказать, не обращал на него внимания. Может быть, в том и беда?
– …Оттопыренные, прижатые, мелкие, крупные, трубочкой…
Он демонстрирует совсем уж экзотические экземпляры, например, эльфийские – длинные и заостренные, будто березовый лист. А еще те, что напоминают лепешку.
– Борцовские, – говорит детектив.
– Ну, такие… средние, – отвечаю я.
Он, наверное, уже понял, что со мной каши не сваришь. Далее идут подбородок, щеки, брови, нос и наконец самое важное – глаза. К своему ужасу я понимаю, что даже не помню их цвет. Минут пятнадцать мы бьемся над этой неразрешимой задачей. Вновь останавливаемся на каком-то арифметическом среднем.
– Ну, вот, как-то так, – говорит детектив и отодвигается от монитора, как живописец, нанесший последний мазок на свой очередной шедевр.
Я смотрю на фоторобот, а фоторобот смотрит на меня. Детектив переводит взгляд с меня на экранную физиономию, как сводник, пытающийся угадать, на сколько мы подходим друг другу. Лицо чужое. Может быть, это и есть Горазд, я, если честно, без понятия.
– Скорее да, чем нет, – говорю я.
– На вас похож, – говорит детектив.
– Вовсе нет, – возражаю я.
– Окей, не похож, – отступает детектив.
– А можете вернуться на несколько шагов назад? – спрашиваю я.
– Что-то подправить?
– Не подправить, а убрать. Волосы, уши, глаза…
Он следует моим указаниям. Исчезают брови, высокий лоб, подбородок. Вскоре остается только овал лица. Зияющая пустота, которая тем не менее, обращена в мою сторону.
– Так больше похож, – говорю я.
Глава двадцать девятая
Говорят, что человеку перед смертью показывают короткометражку, слепленную из самых значимых событий его биографии. “Жизнь пролетает перед глазами”, – говорят в таком случае. И да, это особенно применимо к тем, кто точно знает, что жить ему осталось недолго. Ведь чем, собственно, еще развлечься такому человеку, кроме как воспоминаниями о прожитом.
Вот и я ни с того ни с сего вспоминаю детство. Точнее, не целиком детство, а отдельные эпизоды, вырванные из контекста и хронологии. Если рассказать их кому-то, то он и не поймет, как рассказчику жилось в этом самом детстве. Да я, если честно, и сам сейчас ничего не понимаю насчет моего детства и в целом – прошлого. Как будто это и не мое прошлое.
Помню, как принес домой птенца из разоренного гнезда и закормил его досмерти.
Помню, как на велосипеде отказали тормоза во время спуска с горки.
Помню, как выдумывал праздники на каждый день, чтобы было что праздновать: День грязных подмышек, День свободы тараканов, День сломанного телевизора, День стремной музыки.
Помню, что был такой сериал – “Квантовый скачок”. Главный герой мало того, что путешествовал в прошлое, так он еще и “переселялся” в незнакомых людей и должен был от их лица изменить ход неблагоприятных событий. Спасти Джона Кеннеди, например. Самый интересный для меня момент заключался не в том, как он это сделает, а в том, как поймет, кто он такой и зачем он здесь оказался. Иногда я “играл” в “Квантовый скачок” в домашних условиях. Роль я исполнял старательно. Сразу после утреннего пробуждения я отыскивал в “чужой” квартире зеркало и смотрелся в него изо всех сил, изучая свою “новую” личность. Осторожно “знакомился” с родителями, стараясь отвечать так, чтобы никто не заподозрил, что их сына заменил пришелец из будущего. От этого зависел успех операции. Я даже придумывал себе миссию, правда, она была гораздо проще тех, что выпадали на долю героя настоящего “Квантового скачка”. Мне некого было спасать, и задача, как правило, сводилась к выполнению ежедневных обязанностей. Допустим, сходить за хлебом или выучить уроки. Я убеждал себя, что это дело планетарного масштаба. Пренебречь его выполнением означало развязать Третью мировую.